Страница 27 из 69
Конь умчался, словно стрела.
Увидев вместо дворца руины, поросшие сорными травами, царевич тяжело вздохнул и попытался со слезами на глазах вспомнить, какими светлыми были прежде палаты, в которых он провел детство; обошел он развалины два-три раза, не пропуская ни одной комнаты, ни одного уголка, которые напоминали о минувшем; зашел и в конюшню, где нашел коня, и в погреб, вход в который был наполовину завален упавшими камнями.
Так он искал, сам не зная что, с белой бородой до колен, поднимая веки руками и еле дыша, пока не наткнулся на ветхий сундук. Приоткрыл его, но внутри было пусто; заглянул в ящичек под крышкой — и слабый голос проговорил:
— Добро пожаловать… опоздай ты еще чуть-чуть — и пришел бы мне конец.
И Смерть, которая иссохла так, что выглядела сущим крючком в ящичке, дала ему пощечину; он упал замертво и тотчас же обратился в прах.
Тут в расписное седло я вскочу
И в даль бескрайнюю вихрем умчу!
Чудесные близнецы
Мэр и Пэр (из собрания И. Поп-Ретеганула)
[162]
[Povești ardelenești culese din gura poporului de Ioan Pop-Reteganul. Partea a IV-a. Brașov: Editura librăriei “Nicolae I. Ciurcu”, 1888. P. 34–60. Название сказки буквально переводится как «Яблоко (măr) и Груша (păr)». Стоит отметить, что одно из известных румынских фольклорных пожеланий всяческих благ звучит следующим образом: «Желаем жить да процветать, словно яблони и груши в середине лета» (Să trăiți, să înfloriți, ca merii, ca perii în mijlocul verii). Прим. пер.]
Давным-давно это было…
Жили-были царь с царицей, и хоть лет им уже исполнилось немало, не было у них детей; никто не дарил им радость, не помогал выносить невзгоды, забывать о жизненных неурядицах — ведь во времена былые, как и сейчас, вокруг было полным-полно страдания; не было у них деток, чтобы баловать и наряжать, как подобает царскому сыну или дочери, и целовать, как целуют родители своего единственного ребенка.
Валашский крестьянин. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.
The Pitoresque World — Scenes in many lands. London, 1872 / Wikimedia Commons
И они могли бы с этим в конце концов смириться, но одна мысль причиняла обоим самую сильную боль: они понимали, что некому унаследовать трон и сокровища, коих царь скопил немало, и они с царицею, что называется, купались в роскоши.
Но к чему все это, если не было у них ни сына, ни дочери?
И даже с этим они бы свыклись понемногу, а вот еще сильнее беспокоила мысль о том, что род их прервется.
Ох, Господи! Горе это, великое горе. Как вспоминали бедные о своем несчастье, плакали, точно дети малые. А как тут не плакать? Как не страдать и не мучиться, как не тосковать тому, кто знает, что некому его будет отпеть, некому оплакать с истинной скорбью после смерти, некому помянуть со всем почтением в должный срок?
И не только их это терзало: все жители царства горевали, видя, что род властителей вот-вот прервется; а ведь они, царь с царицею, славные были люди, чистое золото. Не было во всей стране человека, которому они не сделали бы какое-нибудь добро, не было бедняка, которому не помогли, больного, которому царица не послала бы что-то, узнав о его недуге.
Право слово, таких царей днем с огнем не сыщешь, и потому горевали жители, сокрушались, что хороших людей становится все меньше.
Боялись они, что на смену властителю придет какая-нибудь недобрая душа и жизнь в царстве станет горькой в той же степени, в какой была сладка до сих пор.
Утратив надежду зачать дитя, ибо возраст у них был уже преклонный, царь с царицею обратились к Господу и препоручили себя ему, свято веря, что Господь все замыслил во благо людей и не им судить, верно он решает или нет, ибо он в некотором смысле всех нас любит, а мы-то сами не знаем, что для нас будет лучше, — только Господь знает, и это определяет все его поступки.
Как-то раз царь с царицею возвращались из церкви по мосту, и царица увидела в воде очень красивую рыбу.
— Смотри-ка, — сказала она мужу, — хорошо бы ее приготовить на обед, а то давно я вкусной рыбы не ела.
Посмотрел царь и тоже увидел эту рыбу под мостом. Как прибыли они в свои палаты, он велел рыбакам поймать несколько рыб, похожих на ту, которую они с женой видели.
Все рыбаки, какие были в городе и поблизости, отправились к реке, чтобы поскорее выполнить царский наказ. Долго они эту рыбу искали, но все напрасно: лишь один в точности знал, кого следует ловить, и одной-единственной рыбы хватило, чтобы порадовать царицу.
Кухарка-цыганка тотчас же принялась за дело, стремясь приготовить из этой рыбы самое лучшее блюдо, и пустила в ход все ухищрения, на какие только была способна, чтобы порадовать властительницу.
Как поджарилась рыба, кухарка попробовала ее на соль, и оказалось, что хоть солила она достаточно, мясо было все равно что вовсе не соленое; она соли добавила и опять попробовала — да что ж такое, опять несоленое! Пришлось в третий раз досолить и снова попробовать, лишь тогда цыганка решила, что блюдо готово.
Она отнесла рыбу царице, которая с нетерпением ждала, когда же та поджарится.
Царица съела рыбу, а кости бросила собаке. И надо же было такому случиться, что через некоторое время и царица, и кухарка забеременели; а собака вскоре должна была ощениться.
Через девять месяцев после того, как поела рыбы, царица родила красивого мальчика, которому дали имя Мэр. Только представьте себе, как радовались царь, царица и весь народ.
Старикам теперь было кем радоваться, кого целовать, они знали, кто взойдет на престол следом за царем и унаследует богатства, а народ уже не боялся, что славный род прервется.
Все понимали, что это чудо могло случиться лишь по воле Господа, и не переставали его восхвалять за то, что прислушался к молитвам.
В тот же день, ближе к вечеру, родила и кухарка, тоже мальчика, которого назвали Пэр. А собака-то давно произвела на свет шестерых щенков, один красивее другого, и они уже успели подрасти.
Мэр рос, не зная горя, то у матушки на руках, то у батюшки; но и Пэр, кухаркин сын, от него не отставал, и, хотя Мэра одевали и кормили лучше, чем Пэра, которому пришлось, когда он чуть подрос, помогать матери на кухне, они все-таки были так похожи, словно близнецы, родившиеся в один день. Царице это не нравилось, и она много думала над тем, как бы сделать так, чтобы ее дитя отличалось от кухаркиного; но что придумала, то отложила до лучших времен.
Как исполнилось мальчикам восемь лет, стали их брать на охоту, и разделили они шестерых молодых псов; Мэр своих назвал Флориан, Чабан и Душистый Майоран, а Пэр — Воришка, Крышка и Еловая Шишка. И вот стали они то и дело отправляться в лес с луками, а добычу приносить домой.