Страница 11 из 69
. В другом селе местные жительницы когда-то заключили с чамкой договор: в определенные дни они будут ее кормить, а она обеспечит селу покровительство и благополучие
[74]
[Полевая запись 1994 г. Рабочий поселок Шилово Рязанской области. Из архива авторов.]
.
«Уж по осени пошла в лес. Свинухов [грибов] пр
о
пасть. От режу, режу. Слышу — в кустах ктой-то шабуршится. И встает из кустов-то женщина. Крупная, не нашенская и — голяком. Волосы такие темные, сиськи больши — лифчика нет. Ну, думаю, городска кака закаляитси, загораить. А она как из кустов шагнула — мама родная! Я так и села: ноги крокодильячи, хвост… Шагнула ко мне вот так-то губами: “Щыыы”, — зашипела и протягивает мне ветку. А запах как от ящерицы или черепахи, у внука черепаха была, вот так пахла. Эт чамка. Взяла я ветку, а она — прыг — и убегла».
(Из записок этнографа, Рязанская обл.)
Алена-русалка (аленка, еленька, елена, алена, оленя) обитает в Шацком, Сапожковском и Шиловском районах Рязанской области. Шацкие крестьяне считают, что это кем-то проклятая зеленоволосая женщина. Она часто бывает обнаженной, с весны она ходит по земле, а на
Ильин день
[75]
[Ильин день — народно-христианский праздник, посвященный памяти святого пророка Ильи; отмечается 2 августа. По приметам, после Ильина дня запрещается купаться в водоемах.]
,
[76]
[Все даты праздников, кроме отдельно оговоренных случаев, приводятся по новому стилю.]
опускается в водоемы, и с этого момента ее характер совершенно портится: она старается утопить купающихся
[77]
[Рязанская традиционная культура первой половины XX века. / И. А. Морозов, И. С. Слепцова, Н. Н. Гилярова, Л. Н. Чижикова. Рязань: Ряз. обл. науч.-метод. центр народного творчества, 2001. URL: https://clc.li/jJaON.]
. В других местах алену описывают похожей на чамку: большая грудь, копна черных волос и мощный хвост. В мещёрских селениях (поселениях субэтнической группы русских — мещеряков) алену считали святой.
В Калужской губернии существовали поверья о святочницах — русалках, которые появляются в дни зимних Святок. Святочницы безобразны, с ног до головы покрыты волосами, не могут говорить, а только поют без слов и танцуют. Обитают в банях и неосвященных избах, ну и, конечно, нападают на людей. Обычные русалки щекочут жертву, а святочницы когтями вырывают из человека куски мяса. Чтобы спастись, захваченные врасплох в бане девушки рассыпали по снегу бусы: святочницы бросались их собирать и обо всем забывали
[78]
[Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М.: Наука, 1975.]
.
На берегах Оки жили и другие женские сущности. В Нижегородчине — злые поляницы, на Рязанщине — полудницы, верженцы, полевицы, банные. В Калужской земле — вещуньи, предрекавшие беду и скорую смерть, и мара, которая в лунные ночи шьет и прядет. Ну и повсеместно — анчутки.
Анчутки живут в укромных местах: в глубине леса или там, где когда-то была деревня. В одних местах это нечистая сила с утиными лапами; в других — черт пятками вперед. На Орловщине — домовой, в Калужской губернии — леший.
На Рязанщине анчутки исключительно женского пола (поэтому и сказать «ах ты, анчутка» можно исключительно девочке) и выглядят 15-летними подростками: обычные ноги; распущенные волосы; простая одежда — рубаха без вышивки, юбка или сарафан.
Анчутки злятся на мужчин из-за какой-то давней обиды и потому стараются их «сничтожить»: завести в болото, утопить.
«На Первомайских было. Хотел уже в чайную идтить, попраздновать, как ктой-то меня дерг за рукав. Глядь — девчонка молода, симпатишна така на мордашку. Платьице ситцевое. И личность вроде как знакома, а вот чейная, признать не могу.
— Здор
о
во, дядь Саш, — говорит, — чего в праздник маешься, не веселишься? Айда со мной, у нас весело будет…
Ну коли зовут, почему ж не идтить? Пошли к железнодорожному клубу, что называться — мимо дома с песнями… Идем, идем… “Долго еще?” — спрашиваю. Девчонка-то смеется: “Почти пришли… Еще чуточку… Там уж все заждались…”
— А чья ж ты будешь? — спрашиваю. — Навроде знакома личность-то твоя…
А она токо смеется да так вокруг меня увиватся, так и льнет.
Признаться, стало мене на грех тянуть. Ну я ее сперва так обнял. Смотрю — она не противится, только пуще увиваться стала. Идем улицей, а сами цалуемси, обнимаемся. А она мне:
— Ты, дядь Саш, мене завсегда нравился. Хочу, чтоб на мне женился…
— Дак, — говорю, — у мене… жена есть…
— Ну и пусть, жена она не помеха. Мы с тобой в Москву уедем, там жить будем… Али ты партейный?
Вот таким макаром шли и разговаривали… Наконец пришли к дому. Каменный, богатый. И я совсем не знаю такого. А она смеется:
— Мы намедни токо его построили, — и калитку открыват. — Милости просим…
— Только после вас. — Я ажно сам себя не узнал, такой культурный сделался.
— Ну тогда ты меня в дом на руках отнеси, как невесту.
Отнести так отнести — чего там. Стал я к ней приноравливаться, чтоб, значит, несть, а сам спрашиваю:
— А чего тебе, невеста моя, подарить?
— А чего подаришь, то и хорошо. Только не дари тройной диколон…
[79]
[Самый распространенный в советские годы дешевый одеколон «Тройной».]
Я его не переношу…
Стал я ее на руки поднимать, а она — щупленька-щупленька, а тяжеленная…
— Господи, да что ж ты така тяжела. — Только так сказал, и тотчас все исчезло: и девчонка, и дом, и улица…
Стою я посредь озера Боровецкого, по грудь в воде… Вот так было…
Опосля теть Полина пояснила — дай ей Бог доброго здоровья, — что это анчутка меня увела».
(Из записок этнографа, Рязанская обл.)
Анчутки любят танцевать, особенно на церковные праздники: православные в это время усердно молятся, а на Святки в лесу можно услышать стройное пение. Рязанские анчутки любят помогать выполнять бабью работу, но эта помощь может выйти боком.
«Жила на том конце баба одна вдовая… Как-то решила прясть — а намыков-то [кудели] у ей полным-полно… Вота и решила кого-нибудь в помощники позвать… Так вота, приглашат девок, мол, ссыпки-посиделки устройте, а я вам ужно… А вы мне подмогите попрясть. Девки не хоцуть: то да се… В обцем, никто к ей не пришел… Сидить она как-то, вздыхат: “Ну вота прям бяда кака — хоць туды, хоць сюды, а помоць некому. Впору хоць анцутков пошуметь на подмогу…”
Тока так-то проговорила, а в окошко стукат.
— Хто там?
— Да енто мы, тетка Фекла, анцутки — ты нас прясть пошумела…