Страница 47 из 157
— Ох, Бок! От имени доктора Дилламонда я принимаю твоё щедрое предложение нам помочь! Я передам тебе первый список в течение недели. Только меня не упоминай. Мне всё равно, что я могу навлечь на себя гнев Моровой Моррибль, но я не желаю, чтобы она вымещала злобу на моей сестре, Нессарозе.
Эльфаба допила остатки чая, подобрала свой свёрток и вскочила с места ещё до того, как Бок успел подняться на ноги. Разнообразная публика, задержавшаяся за вторым завтраком, подняла глаза от своих газет и книг и недоумёнными взглядами проводила неуклюжую девушку, с чрезмерной силой распахнувшую двери кафе. Бок медленно сел обратно, ещё не до конца сообразив, во что ввязался. И вдруг до него явственно дошла одна вещь: этим утром в кафе не зашло позавтракать ни одно Животное. Ни одно, вообще.
4
В последующие годы – а Боку суждено было прожить долгую жизнь – он будет вспоминать остаток того лета как время, пропитанное запахом пыли от старых книг. Древние письмена словно плыли у него перед глазами. Он в одиночку пробирался к самым древним заплесневелым стеллажам, перерывал в ящиках красного дерева залежи пергаментных свитков. Казалось, все дни напролёт оконные стёкла с ромбовидными переплётами голубого камня были затянуты туманной дымкой от мелкого моросящего дождя, колкого и неотвязного, как песок. Судя по всему, до Манникина этот дождь так и не добрался – но Бок старался об этом не думать.
Он также привлёк к поискам источников для доктора Дилламонда Кроупа и Тиббета. Сначала, впрочем, их пришлось отговорить от идеи вылазок в библиотеку в маскарадных костюмах – фальшивых пенсне, напудренных париках и плащах с высокими воротниками, добытых из запасов обширных костюмерных Студенческого театрально-музыкального братства в колледже Трёх Королев. Однако когда парни поняли всю серьёзность миссии, то с головой ушли в работу. Раз в неделю они встречались с Боком и Эльфабой в кафе на Вокзальной площади. В эти сырые дни Эльфаба являлась туда полностью закутанной в бурый плащ с капюшоном и вуалью – так, что видны были только глаза. На руках у неё были длинные поношенные серые перчатки, которыми она хвасталась: дескать, купила у местного гробовщика за гроши, потому что их уже использовали на похоронах. Её длинные ноги цвета молодого бамбука скрывал двойной слой плотных чулок. Впервые увидев Эльфабу в таком наряде, Бок хмыкнул:
— Я чудом убедил Кроупа и Тиббета расстаться с их шпионским маскарадом, а теперь вот ты заявляешься к нам разодетой под Кумбрийскую ведьму.
— Я одеваюсь не ради вашего одобрения, мальчики, – язвительно парировала она.
Девушка сбросила плащ и сложила его, вывернув наизнанку, чтобы не касаться мокрой шерсти. Каждый раз, когда в кафе заходил новый посетитель и стряхивал воду с зонта, Эльфаба отшатывалась, вздрагивая, даже если на неё попадала лишь случайная мелкая россыпь капель.
— Тебе религия предписывает всегда оставаться в сухости, Эльфи? – спросил Бок.
— Я уже говорила тебе, что не понимаю религию как таковую, хотя начинаю постигать, что такое приверженность идее. В любом случае человек, которому в самом деле что-то строго предписывает религия, мне видится её пленником – а значит, заслуживает оказаться взаперти.
— Отсюда, – вклинился Кроуп, – и твоя нелюбовь к воде. Вдруг это окажется святая вода, и всё! Непроизвольное крещение – и прощай, свобода вольного агностика.
— Я думала, ты слишком поглощён собственной персоной, чтобы заметить мою духовную патологию, – фыркнула Эльфаба. – Ну, мальчики, что у нас сегодня?
Каждый раз Бок думал: вот бы здесь была Галинда! В эти недели между ними сложилась такая непринуждённая дружеская атмосфера – образец естественности и даже некоторого остроумия. Вопреки условностям они отказались от общепринятых вежливых обращений. Они быстро отбросили формальности и вскоре уже перебивали друг друга, смеялись и чувствовали себя смелыми и значимыми из-за секретности своей миссии. Кроупа и Тиббета не особенно волновали Животные и ущемление их прав. Оба были уроженцами Изумрудного города: один – сын сборщика налогов, второй – советника службы безопасности Дворца. Однако страстная увлечённость Эльфабы оказалась притягательной и остальных. Бок тоже проникался идеей всё больше. Порой он представлял себе, как Галинда сидит вместе с ними за столиком: отбрасывает свою аристократическую сдержанность и говорит с ними совсем запросто, и глаза её горят чувством сопричастности к тайной и важной цели.
— Я думала, что всё знаю о том, как выглядит истинная страсть, – сказала Эльфаба в один удивительно ясный день. – Отец мой, как вы помните, проповедник-унионист, и с таким детством, как у меня, нетрудно прийти к выводу, что основа всякой мысли и убеждения – теологическая. Но, ребята! На этой неделе доктор Дилламонд сделал какое-то научное открытие. Я не уверена, в чём именно оно заключалось, но это было как-то связано с манипулированием парой линз, сквозь которые он разглядывал кусочки органической ткани, уложенные на прозрачное стекло и подсвеченные свечами. Доктор начал диктовать мне, но от волнения принялся излагать своё открытие в песне. То, что наблюдал, он сразу превращал в арии! Целые речитативы о строении, о цвете, о первичных формах органической жизни. Голос у него ужасный, скрипучий и надтреснутый, как наждак, – ну, сами понимаете, он же Козёл. Но как он пел! Тремоло для вводных данных, вибрато для интерпретаций, а на этапе выводов – сплошное торжествующее состенуто: длинные напевные гласные, настоящий гимн открытия! Я боялась, что нас кто-нибудь услышит, но всё равно пела вместе с ним, повторяла за ним его заметки, точно студентка консерватории.
Добрый доктор, воодушевлённый своими открытиями, требовал, чтобы их поиски стали более целенаправленными. Он не хотел предавать огласке свой научный прорыв, пока не придумает, как представить эту концепцию в наилучшем политическом свете. К концу лета их работа полностью превратилась в поиск лурлинистских и ранних унионистских трактатов о том, как были созданы и как разделились говорящие Животные и животные обычные.
— Идея не в том, чтобы попытаться найти у унионистских монахов или языческих жрецов и жриц какую-то научную теорию, – объяснила Эльфаба. – Однако доктор Дилламонд хочет выяснить, как мыслили об этом вопросе наши предки. Если мы узнаем, как случившееся объясняли себе те старые хитрецы в незапамятные времена, нам будет проще оспорить право Волшебника навязывать обществу несправедливые законы.