Злая: Детство

— Ничего такого я не жду. Слушай, по-моему, к нам кто-то поднимается.

Унгер встаёт и выходит к двери поприветствовать посетителя – но на крыльце никого нет. Он даёт Эльфи вернуться к работе, и прервавшийся разговор утопает в сонной полуденной тишине. Однако прежде чем закрыть лавку, Унгер достаёт из запертого ящичка несколько зеленных жемчужин и ссыпает в латунную подставку для благовоний. Они похожи на белёсые горошины: одна крупная, величиной с подушечку большого пальца, другие помельче – с перламутрово-розовым отливом, или цвета слоновой кости, или с лёгким лимонно-зелёным подтоном. Нежные, бледные, сияющие отражённым светом. Со временем зеленные жемчужины твердеют, но сразу после сбора их можно проколоть иголкой и нанизать на нить. Из них делают ювелирные украшения или декоративную отделку для ткани – по-разному. Унгер тоже использует их для отделки – если у клиента достаточно толстый кошелёк.

Эльфи из вежливости берёт в руки несколько жемчужин, рассматривает ближе. По большей части ей чужда притягательность красоты. Унгер вновь бережно запирает драгоценные горошины в ящичке, как только девочка возвращает их. Вслух они это не обсуждают.

Она начинает задерживаться в лавке на обед, а то и до сумерек. Дома в тот вечер она жалуется на работу, на израненные пальцы. Няня принимается охать и ворковать, отец и Панци привычно не обращают на неё внимания, но Несса вдруг заявляет:

— Хотела бы я тоже там работать. Возьмёшь меня с собой, Эльфи? Я наверняка смогу принести хоть какую-то пользу.

— Какую? Перекусывать нитки после шитья?

— Какая ты противная. Я могла бы просто сидеть там, быть привлекательной и разговаривать с посетителями, ожидающими, когда ты закончишь. Вряд ли ты, с твоим языком, умеешь развлекать кого-то беседой – да и в работе, скорее всего, не очень расторопна.

— Может, и так, но я, по крайней мере, смогу поднять нитку, если оброню.

От усталости или от гордости, но Эльфи заходит слишком далеко. Несса горько бормочет:

— Всё бы на свете отдала за то, чтобы вдеть нитку в иголку и уколоть до крови палец.

После этого Эльфи больше не жалуется, по крайней мере при сестре.

38

Подумать только: Эльфи сумела заключить целых две сделки.

Первая – в обмен на унесённые тайком платья и накидки её покойной матери Унгер занимается поисками сведений о Черепашьем Сердце и о его родне, спустя одиннадцать лет после смерти квадлинга. Если этих людей вообще можно найти, если кто-то из них жив. Унгер берётся за дело всерьёз – по крайней мере, так это выглядит со стороны. В какие-то дни он уходит из лавки на час-другой, чтобы навести справки на каком-нибудь постоялом дворе или в приёмной. «Очень много мороки – поручать одним людям расспрашивать других людей и ждать, пока по этой цепочке пересудов вернутся ответы, – объясняет он. – Не стоит торопить события. Смотри, что ты творишь: это надо кроить по косой, а ты всё разметила неправильно. Ещё немного, и извела бы всю ткань – и батрачила бы на меня до следующей шакальей луны».

Вторая сделка – Эльфи помогает Унгеру в лавке, чтобы оплатить замену разбитого окна, даже если оно разбилось не по её вине. Она просто оказалась рядом, когда какая-то птица с камнем в клюве налетела на стекло. Или ребёнок, заигравшись, ненароком расколотил окно и сбежал незамеченным. Но Эльфи уже перестала напоминать об этом Унгеру. Она смирилась. Дело даже не в том, что ей нравится работать на Унгера – хотя ей и правда нравится, – но ей приятно, что у неё есть занятие, никак не связанное с семьёй.

Однажды утром, в отсутствие Унгера – тот относит заказ прикованному к дому клиенту, – в лавке снова показывается тот парень, что в первый день отпустил язвительное замечание о цвете лица Эльфи. Теперь он вернулся, чтобы оплатить счёт.

Он худощав, как и большинство квадлингов, – но в его худобе, в его неслышной поступи ощущается какая-то хрупкость. Уже познав секреты счетоводства, Эльфи принимает у него монеты и векселя, выдаёт расписку и записывает полученную сумму, хотя не знает, на чьё имя занести платёж, и не решается спросить. Всё это время ей чудится, что он сверлит её взглядом – сама она не поднимает глаз, – будто хочет разглядеть, зелёная ли кожа у неё под волосами.

— У вас есть ещё вопросы, сэр? – осведомляется она.

Она лишь механически повторяет то, что, по её мнению, сказал бы Унгер, хоть и не может в точности воспроизвести его манеру речи, в которой льстивость сочетается с искренностью. У неё получается отрывисто и резко.

— Я просто задумался о том, откуда вы прибыли к нам и как долго здесь пробудете, – отвечает он неопределённым тоном, который Эльфи затрудняется разгадать – однако её смутно напрягает, какой оборот принимает беседа.

— Даже так? А я вот гадаю, долго ли вы здесь пробудете. У меня и других хлопот полно.

Выходит, что и разговор с ним – хлопоты. Ненамеренная острота, но её тем не менее радует, как это у неё получилось. Она вручает ему расписку, неглубоко, лишь чуть-чуть подаваясь вперёд, кланяется – как бы отпуская его жестом.

Он продолжает как ни в чём не бывало:

— Вы точно не отсюда.

— А вы отчего-то не добываете на болотах зеленной жемчуг, хотя по виду совсем юнец, молоко на губах не обсохло. Интересно, почему вам дозволено этого не делать?

— Вот как, вам, значит, это интересно? – отвечает он тоном поддразнивания. – Если человек родился в клане вождя, ему кое-что прощается.

— А если девушка работает в лавке – ей не прощается ничего, – заключает Эльфи. После чего поворачивается к нему спиной, открывает на другом столе учётную книгу и вперивает взгляд в страницы, делая вид, будто внимательно изучает записи. На деле это лишь желание показать ему, что разговор окончен.

Он ей не нравится: ни поведением, ни внешностью.

Но в одном ухе у него поблёскивает зеленная жемчужина, и вот это ей нравится – одно только это. Эльфи ещё не под силу в полной мере постичь математику прекрасного, но она замечает – скорее даже внимательно отмечает – этот парадокс.

Он, видно, решил, что сможет пересидеть её, чтобы ещё поиграть в свои игры, но это ему не удаётся. В конце концов он уходит своей неслышной поступью. Стоит ему сойти со ступеней, как Эльфи с разбегу выскакивает на веранду и принимается яростно подметать. Утренний урожай опавших листьев сыплется на него сверху золотым вихрем. Он делает вид, что не обращает на это внимания, и тогда Эльфи хохочет во весь голос. Впервые – не над кем-то из своей семьи. Смех выходит звонким – и злым. И то и другое одинаково приятно.