Злая: Детство

— Что это за чудовище?.. – отзывается Парваани, добравшись до верхней ступеньки. Сбрасывает вуаль, отряхивает её – листья и пыль разлетаются по веранде обратно, и Эльфи явно придётся заново орудовать метлой. – В каком базарном ряду ты подобрал её, Унгер Биикс?

— Давай-ка мы перейдём сразу в выставочный зал, – говорит он. Эльфи мерещится в этом некое проявление доброты: он предпочёл не сплетничать о том, как познакомился со своей новой помощницей, – по крайней мере, при ней. Но, когда двое взрослых скрываются за дверью, она всё же слышит его мрачное бормотание:

— Не знаю, что мной двигало: то ли любопытство, то ли духи под локоть толкнули..

Так и складывается их неустойчивое соглашение – Эльфи и Унгера. Если оно развалится (а так, вероятно, и произойдёт), Эльфи просто сбежит. Как Скийоти. Она делает это ради семьи – в её понимании того, что значит семья. Ей не с чем сравнивать: они всегда жили в глуши, одни-одинёшеньки.

Её семья пока не торопится испытывать признательность. Ведь неизвестно, сдержит ли этот Унгер свои обещания. Может быть, он попросту пользуется их бедой и бесплатной рабочей силой. На третий вечер после выхода Эльфи на работу Фрекс устраивает Лей допрос:

— Ты уверена, что Эльфи ничего не угрожает? Никакая информация, которую может раздобыть этот Унгер, не стоит риска, если у него окажутся какие-то грязные намерения в отношении моей дочери.

— Я же говорила, он человек женатый, – вздыхает Лей, которая предпочла бы сама снова выйти замуж (и нередко напоминает об этом своим постояльцам). – У него даже несколько семей по дальним болотам. Жёны и дети. Плодить-то детей любит, но все знают, что торговые дела ему важнее родительства.

— Может, и мне надо было в торговлю податься, – бурчит Фрекс.

— Если хоть намёк на что непотребное услышу, глаза ему ложкой выцарапаю! – возмущённо вклинивается няня. – Да ещё зубчатой, для грейпфрутов. Эльфи, ты, конечно, учись у него, у этого Унгера, но чтоб всё было пристойно! Что он тебе поручает? Мне надо знать про весь день, минута в минуту.

— Да ничего особенного. Кажется, тут скоро какой-то праздник, вроде Лурлинских святок, только называется иначе. Сэент или как-то так. Там зажигают свечи, готовят особую еду, ещё принято дарить друг другу подарки с крылышками. Странно. Унгер говорит, это, наверное, пошло от старой легенды о том, как первые квадлинги добрались сюда издалека, через смертоносные пески. В легенде говорится, что они прилетели – иначе бы никак не выжили.

— Всё та же суеверная дурь, – фыркает Фрекс, – такая же тухлая и пыльная, как набор баек о Лурлине. Даже в голову не бери. Сэент! Пустые хлопоты праздных и невежественных.

— Тебя самого прихлопнет Лурлина за твоё ехидство! – обещает няня. – Когда-нибудь, как руки у неё дойдут.

Эльфи продолжает:

— Унгер учит меня шить. Люди приходят со своими куколками, скрученными из сухих лоз, косточек и всего такого, а наша работа – вырезать крылышки и приделывать к ним. И даже если вначале такая кукла выглядит совсем мёртвой и бездушной – стоит пришить к ней крылья из мягкой узорчатой ткани, и она становится волшебной. Должна признаться: хоть я терпеть не могу игрушки и кукол, но в этом что-то есть.

— Я бы хотела такую, – говорит Несароза. – Крылатую игрушку. Крылатую Ниннакинс!

— Языческая чепуха. Искушение и пустая забава, – отрезает отец.

— Да пусть бы девочка порадовалась, – вступается Лей, которая прежде никак не комментировала правила, установленные в семействе Тропп. Фрекс морщится, но спорить с хозяйкой дома не рискует. Он поднимается и уходит из дома мрачно бродить по городку. Его попытки собрать хотя бы крошечную паству пока не увенчались успехом.

— Я тоже хочу куклу, – заявляет Панци. – Тогда я бы мог убивать её много-много раз, и она бы всё равно не умерла – она же и так мёртвая.

— Вы все больные на голову, – заключает няня. – И все заставляете меня переживать. Эльфи, если уж ты учишься вырезать крылья и шить, сшей мне парочку больших, на мой рост, ладно? Лучше всего из утреннего платья твоей матери – ведь её поступки и загнали меня в эту глушь. Уж я бы махнула отсюда, из этой грязищи, на покой, обратно в Колвен-Граундс. Ничего дурного не хочу сказать, – добавляет она в сторону Лей и с примирительным видом поджимая губы, – грязища здесь поприятнее, чем в других местах, но разве от этого лучше?..

37

Эльфи ещё дважды поднимается на холм, где во второй и последний раз видела Cкийоти. Зовёт их по именам, как запомнила, хотя, возможно, немного их коверкает:

— Лолло-лолло? Нери-нери!

Но не кричит во всё горло. Это некоторая уловка, попытка осторожно выманить беглецов из укрытия – вроде бы крик, но громким шёпотом. Заорав во всю мощь своих лёгких, она могла бы привлечь сюда полгорода. Но какой от этого прок Скийоти?

Так что, может, они и здесь, но не желают показываться снова. Они уже узнали от Эльфи всё, что хотели. Сами они ей ничем не обязаны. А чего ищет она? Их дружбы? Но что она знает о дружбе? Она едва понимает это слово.

Оба раза она возвращается в город поздно, опаздывает на работу, и Унгер встречает её колкостями. Ещё раз – и уговор сорвётся.

«Скийоти сами найдут меня, когда захотят», – заключает она про себя и возвращается к своим новым обязанностям.

Эльфи учится управляться с ножницами и иглой. Учится шить. Колет руки до крови. День за днём происходит что-то новое, но спустя несколько дней становится привычным. Пожалуй, даже однообразным. Её не покидает горячее желание каким-то непостижимым образом призвать Скийоти и разузнать побольше – о чём? Она и сама не знает.

Она даже не представляет, что ей предстоит узнать, – и это во многом подпитывает её волнение.

По крайней мере, искусством пунктуальности Эльфи овладевает быстро. Каждый день она приходит в лавку первой. Отпирает дверь ключом, спрятанным под каким-то каменным идолом в виде женщины с рыбьим хвостом вместо ног. Достаёт метлу и подметает веранду – да, метла и впрямь стала лучше её слушаться, как и предсказывал Унгер. Потом принимается за полы в салоне и мастерской.