Злая: Детство

Зверь фыркает. Эльфи наверняка это слышит. Но, может, она принимает звук за вздох вселенной? Глупость, конечно. Что ей известно о вселенной – тем более о том, как она выражает свои чувства? И всё же Эльфи – дитя внимательное. Может, в развитии речи она и отстаёт, но обладает поистине собачьей чуткостью – когда пёс склоняет голову, чтобы уловить звук, недоступный человеческому уху. Так почему же она не оборачивается? Возможно, девочку отвлекает тайна, связанная с её младшей сестрой. Как знать.

Главарь подаёт знак. Воины, окружавшие миссионерскую группу, отступают. Они обходят Эльфи и выстраиваются кольцом уже вокруг самого выродка – перкуунти.

Старый зверь даже не смотрит на них. Ему доводилось вступать в бой с самого раннего утра, не перекусив. Он способен двигаться куда быстрее, чем им представляется. Но обычно хватает одного устрашающего вида. Спинной частокол набухает, шипы гремят, раскачиваясь в разные стороны. Копья квадлингов вонзаются в эту чащу наростов, но кожа перкуунти – как броня. Наконечники отскакивают, древки застревают. Вожак рычит на своих, чтобы не портили оружие впустую.

До сих пор этот старый болотный дикобраз просто шёл за Эльфи. Не щёлкал челюстями, не стал приближаться, даже когда девочка остановилась. Он тоже остановился. Может, он воспринимает это как-то по-особенному. Да, он мерзко воняет и выглядит устрашающе. Да, он странный – даже для своей породы. Но разве этого довольно, чтобы считать его смертельной угрозой?

Впрочем, напряжение слишком велико – другого выхода, кроме атаки, будто бы и не осталось. Толпу вновь захлёстывает паника.

Коренастый квадлинг, самый неповоротливый из воинов, суетливо пробирается мимо миссионеров к кухонному костру, который Буззи не успела потушить. Он поджигает сухой конец весла. Выжидает момент и втыкает пылающее весло в самую середину спинного частокола – туда, где пламя не сбить.

И только теперь Эльфи по-настоящему осознаёт, что происходит. Она резко оборачивается, оценивая масштаб нападения. Видит ящероподобное существо. Вскрикивает – крик маленькой девочки, звучавший в мире ещё до появления звёзд и песка. Может быть, даже не от страха за себя – а как предостережение об опасности.

Крик Эльфи привлекает внимание животного. Оно изгибает шею и разевает пасть, окаймлённую осокой: то ли в ярости, то ли в изумлении. Вслед за тем перкуунти с пугающей скоростью разворачивается к реке. Пара воинов-квадлингов отпрыгивают в стороны с его пути, пока оно скользит к песчаному берегу – потушить пламя в воде.

Но не успевает. Его жирная кожа, даже мокрая, слишком легко занимается огнём. Крокодрилус извивается дугой, обращаясь нижней половиной колеса: острые шипы сходятся огненной ступицей. Изгиб обнажает уязвимое брюхо, и два копья находят цель. Из раны в сердце брызжет кровь, частокол на спине продолжает гореть. Протестующие вопли из чудовищной глотки разрывают утренний воздух. На дрожащих передних лапах животное тянется к воде – до неё от силы несколько дюймов.

Крокодрилус с полыхающим кустом на спине. Всего в паре дюймов от воды, что могла бы погасить пламя и подарить ему хотя бы несколько мгновений жизни. У него свои повадки, свои горести, разум его тусклый и медлительный. Что бы он ни заметил, что бы ни вело его за Эльфи, – это не изменит всего, что произойдёт дальше. Но всё же.. стоит отдать ему должное: он что-то заметил.

13

Когда спина крокодрилуса изгибается дугой, прижимая обожжённые шипы друг к другу, один его глаз закатывается кверху под странным углом. Будто умирающее животное впервые вглядывается в небеса: ведь внимание перкуунти чаще обращено к водной глади, а не к небу. Хотя также можно допустить, что небеса его волнуют не больше, чем обыкновенную устрицу или осьминога.

Эльфи глядит на него, как зачарованная. Что она чувствует – тревогу, сострадание или холодный интерес наблюдателя? Неизвестно. Но всё же она подаётся вперёд – своим обычным дёрганым, марионеточным движением, как будто противоположные импульсы одновременно тянут и останавливают все её конечности. В последние мгновения крокодрилуса они с девочкой смотрят друг на друга. Лапы существа больше не дёргаются. Удары копий точно пронзили сердце и горло. Кровь хлещет и сочится из ран на брюхе, из раздутых, воспалённых ноздрей. Оно не издаёт ни звука.

О людях до этого дня ему было известно немного – пожалуй, только как избегать их. Но оно заметило маленькую Эльфи, которая с утра куда-то шла по своим делам. И что-то заставило его последовать за ней – как получилось в итоге, к собственной смерти.

Природу этого неодолимого порыва трудно обосновать логически. Почему нас тянет друг к другу, кем бы мы ни были? Пчелу – к цветку, влюблённого – к груди другого, комету – вдоль её орбиты вокруг солнца, а сезоны – по вечному кругу, к самому краю вечности? Одно существо находит что-то в другом. Ум, сердце, божественную искру, дар милосердия, взгляд, притягательный букет естественных запахов. Перкуунти, наткнувшись на Эльфи, быть может, впервые увидел в этом мире что-то правильное – там, где прежде не было и намёка на правильность.

А может, сама Эльфи – создание столь жуткое и противоестественное, что перкуунти испытал чувство солидарности – изгоя к изгою.

То, что ребёнок зелёный, может быть всего лишь совпадением. Кто знает, различает ли крокодрилус цвета?

Или наоборот, зелёный – единственный цвет, который он способен различить, и Эльфи – первый человек, которого он смог разглядеть по-настоящему.

Теперь он мёртв. Квадлинги, убившие его, подходят ближе с настороженной жалостью – вдруг чудовище притворяется? Но оно лежит неподвижно, истекая дымящейся кровью. Они волокут тушу к воде, чтобы потушить огонь, и затем поворачиваются к вожаку, дожидаясь дальнейших указаний.

14

Вожака – человека нерешительного – подкосила расправа над живым существом, каким бы чудовищным оно ни выглядело. Под его литыми мышцами и суровой наружностью скрывается мягкое сердце. Он с неохотой принял поручение убить манникинского миссионера – и обнаружил, что не может на это решиться. Вместо этого он вознамерился забрать ребёнка.