Страница 80 из 214
Сон – если и впрямь это приснилось – был мучительным и отрывочным. Лиат мерещился чей-то плач – она еще подумала, что плакали от боли. Но болело у нее, а плакал кто-то другой. Потом она оказалась у стен храма в грозу, и все двери были заперты. Звала-звала, но никто не отпирал. Вместо капель застучали градины, они становились все больше, пока не выросли с детский кулак, а ей ничего не оставалось, как свернуться калачиком и подставить затылок и шею их ледяным ударам.
Проснулась Лиат – если только этот подъем из обморочных глубин был пробуждением – с головной болью. Она лежала на чужой кровати из дерева и латуни, в незнакомой, но богато обставленной комнате. В растворенное окно влетел ветерок и всколыхнул шелковый сетчатый полог. Запахло дождем. Кто-то рядом хрипло кашлянул. Лиат резко обернулась, и от шеи до живота ее пронзила жгучая боль. Она зажмурилась, стараясь перетерпеть, а открыв глаза, увидела у кровати поэта – Хешая – в позе извинения.
— Я не заметил, что ты проснулась, – робко улыбнулся он лягушачьим ртом. – Иначе предупредил бы, что я здесь. Ты во Втором дворце. Я бы отнес тебя к себе, но отсюда ближе к лекарям.
Лиат попыталась ответить позой дружеского прощения, но обнаружила, что правая рука забинтована. Надо было понять, как она сюда попала. Что-то произошло.. Сначала была чайная с Маати, а потом.. что-то еще. Лиат прижала левую ладонь ко лбу. Вот бы боль ушла и дала ей подумать.. Послышался шелест отодвигаемой ткани, и матрац слева от нее просел: поэт опустился на кровать.
— А Маати? – спросила она.
— С ним все хорошо, – ответил Хешай. – Тебе досталось больше. У него было легкое сотрясение и кусок кожи над ухом осколком срезало. Лекарь сказал, небольшое кровопускание мальчишкам даже на пользу.
— Что случилось?
— О боги! Конечно, ты же не знаешь. Две черепицы упали. Утхайем взыскал пеню с хозяина усадьбы за то, что тот не починил вовремя крышу. Твоя рука – осторожно! – забинтована не зря: перелом. Когда в Маати узнали ученика поэта, вас обоих доставили во дворец. Вот уже три дня вы под присмотром личных лекарей хая. Я сам их сюда вызвал.
Лиат с трудом следила за его речью. Слова ускользали, метались туда-сюда, в голове стоял плотный туман. Она ухватилась за одну мысль:
— Три дня? Я столько проспала?
— Не совсем проспала. Мы давали тебе маковое молочко для снятия боли. В основном с тобой сидел Маати. Сегодня утром я отправил его отдохнуть. Обещал следить за тобой в его отсутствие. Хочешь чая? Я принесу.
Лиат начала жест благодарности, и шея с плечом тут же сильно заныли. Она побледнела и кивнула. Поэт встал медленно – чтобы случайно не причинить ей боли, догадалась Лиат, – и почти сразу вернулся с чашкой лимонно-медового чая, помог его выпить. У Лиат скрутило живот, но рот и горло блаженствовали, как пустыня после дождя. Когда Хешай убрал чашку и осторожно опустил голову Лиат, в его лице промелькнуло что-то похожее на нежность. Она всегда считала Хешая довольно безобразным, но сейчас, при этом свете, даже широкий рот и редеющие волосы показались вполне красивыми. Он был силен и мягок, а его движения по-отечески заботливы и проворны. И как она раньше этого не замечала?
— В каком-то смысле я тебе благодарен, – сказал он. – Ты дала мне возможность частично отплатить Маати за то, что он для меня сделал. Хотя, конечно, мы с ним об этом не говорим.
— Не понимаю.
Хешай горько усмехнулся:
— Я знаю, чего ему стоило меня вы́ходить. Такое обычно не обсуждают, но я все понимаю. Нелегко видеть, как тот, кто должен быть твоим учителем, разваливается на куски. Да и быть рядом, когда он приходит в себя, – удовольствие так себе. Еще чая? Лекарь сказал, пить можно сколько угодно, а с едой придется быть осторожнее.
— Больше не надо, спасибо. Но я все-таки не понимаю..
— Ты его поддерживала эти недели, – сказал Хешай чуть тише. – Теперь я могу о тебе позаботиться и немного отблагодарить его за добро.
— Не думала, что вы это заметите, – сказала Лиат.
Поэт изобразил вопросительный жест.
— Вы были так.. заняты другими делами. Простите. Не мне вам это говорить..
— Нет-нет, все правильно. Мы с Маати.. не вполне притерлись друг к другу. Воображаю, какого вы с ним мнения обо мне. Я сам виноват. Так мне и надо.
Лиат закрыла глаза, приводя мысли в порядок, а когда открыла, была уже ночь и Хешай ушел.
Она не помнила, как заснула. Ночная свеча внутри фонаря у ее постели растаяла больше чем наполовину, а саму ее укутали в теплые одеяла. Невзирая на боль, она выбралась из кровати, нашла ночной горшок и воспользовалась им, после чего, обессилев, улеглась обратно. Однако сон не спешил возвращаться. В голове прояснилось, а тело, несмотря на боль, то тупую, саднящую, а то и пронзающую, было вполне послушным. Так она и лежала в тусклом свете свечи и ловила шорохи ночи: завывание ветра в ставнях, потрескивание остывающих стен. В комнате пахло мятой и подогретым пряным вином. Видно, кто-то пил, подумала она, а может, лекари нарочно пустили такой приятный запах, чтобы ей поскорее выздоравливалось. Робко заявил о себе голод.
Свеча прогорала, ночь тянулась, а Лиат понемногу приходила в себя. Она решила проверить, сколько сможет двигаться без приступов боли, и даже прошлась по комнате. Рука и плечо были по-прежнему стянуты, зато она научилась свободно дышать – только в боку покалывало. Ходить тоже оказалось нетрудно, если ни на что не натыкаться. Лиат представила, как Маати сторожит ее сон, забывая о собственных ранах. А Хешай, почти по-дружески, даже по-отечески, сменяет его. Никогда еще они так не сближались – учитель и ученик. Лиат было неловко и, как ни странно, немного лестно оттого, что это случилось из-за нее.
На вешалке у двери она нашла плотную зимнюю накидку и надела ее, завязав поверх бинтов свободной рукой. Пришлось повозиться, но Лиат в конце концов справилась и смогла сесть в кресло, которым, видимо, пользовались Хешай и Маати во время ночных дежурств. Когда пришла служанка, Лиат попросила никому не говорить о том, что встала, – хотела удивить Маати. Девушка ответила позой понимания, притом такой официальной и почтительной, что Лиат задумалась, не сочли ли ее слуги какой-то заморской принцессой. Неужели Хешай не сообщил им, кто она?