Страница 212 из 214
— Поскольку библиотека разделена на части, – перешел Барааф на возбужденный шепот, – мы можем упустить нечто важное, то, что делает нашу коллекцию такой ценной! Ты должен перенести свою часть в здание библиотеки, иначе может случиться беда.
— Например?
— Не знаю. – Баараф начал злиться. – Именно это мы с Маати-тя и пытаемся выяснить.
— Ладно. Вот перероете все, что есть у вас, тогда и приходите в дом поэта и копайтесь там.
— На это могут уйти годы!
— Я позабочусь, чтобы все книги дождались вас в целости и сохранности, – заверил его Семай. – А ты говорил с хаем насчет его личной библиотеки?
— Да кому она нужна? Там же только копии договоров и соглашений за пять последних поколений. Разве что можно вытащить на свет какой-нибудь мудреный трактат по этикету. Кому надо, пусть приходят и берут. А вот у тебя самые ценные книги. И по философии, и по грамматике, и по изучению андатов.
— Да, нелегкая жизнь у библиотекаря, – сказал Семай. – Замкнутая, скучная.
— Ты заносчивый буквоед! – воскликнул Баараф. – Это всем известно, но я единственный в городе смело говорю это тебе в лицо. Надменный, эгоистичный, мелочный буквоед – вот ты кто.
— Ну что ж, до библиотеки не так уж и далеко. Отчего бы не прогуляться.
Баараф просиял. Но в следующий миг сообразил: речь не о том, что поэт принесет ему книги. Он скривился, как будто откусил половину свежего лимона, крякнул, точно рассерженный гусь, вылез из бассейна и исчез в клубах пара.
— Ужасный человек, – заметил андат.
— Знаю. Но он мой друг.
— Ужасным людям друзья нужны не меньше, чем хорошим, – подхватил андат. – Может, даже больше.
— Ты сейчас кого из нас имеешь в виду?
Размягченный Камень не ответил. Семай понежился еще в теплой воде, а потом тоже вылез и пошел в раздевалку. Там вытерся свежим полотенцем и надел выстиранные и уже высушенные одежды. Другие мужчины в комнате непринужденно переговаривались, шутили и смеялись. Семая они приветствовали сугубо формально.
В этот сезон у него было мало работы. Зимой утхайемская молодежь развлекала себя тем, что устраивала званые вечера с музыкой и пением, но для Семая пирожные имели привкус пепла, веселые песни казались фальшивыми. Где-то в этом городе под пристальным надзором родного брата сидела взаперти женщина, которую он поклялся защищать.
Семай поправил перед зеркалом свой наряд и улыбнулся, как маску надел, в тысячный раз почувствовав всю тяжесть когда-то принятого решения.
Выйдя из бани, он направился по широкому тоннелю с низким потолком на восток, через некоторое время свернул в более просторный коридор – на зимнюю дорогу, что вела к дому поэта и дальше разветвлялась на тысячи убегавших под старый город ходов.
Вдоль стен стояли или сидели люди, одни разговаривали, другие пели. Старик, возле ног которого лежала собака, продавал с ручной тележки хлеб и колбаски.
К девушкам, которых Семай видел в бане, присоединились молодые мужчины. Они шутили и принимали различные позы, верша старинный ритуал ухаживания.
Размягченный Камень сел на корточки возле стены и осмотрелся, прикидывая, что потребуется для того, чтобы обрушить на всех этих людей каменные своды. Семай потянулся к нему в своем сознании и одернул.
Все еще улыбаясь, Размягченный Камень поднялся на ноги.
— Думаю, та, что слева, надеется с тобой познакомиться, – сказал андат, когда они проходили совсем близко от юной компании. – В бане она то и дело на тебя косилась.
— Может, на Баарафа? – предположил Семай.
— Думаешь? – хмыкнул андат. – Ну конечно, он же мужчина видный и многие женщины мечтают завести романтические отношения с библиотекарем. Согласен, ты прав, это на него она заглядывалась.
— Хватит, – буркнул Семай. – Я не стану снова играть в эту игру.
На широком лице промелькнуло нечто вроде искреннего сочувствия. Борьба в сознании поэта не усиливалась, но и не стихала. Наконец андат положил огромную ладонь ему на плечо.
— Перестань, – сказал Размягченный Камень. – Ты сделал то, что обязан был сделать. И твое самоистязание ей никак не поможет. Давай познакомимся с девушкой, поищем, где тут продают сладкие пирожки. Иначе останется только идти домой и еще одну ночь предаваться хандре.
Поэт оглянулся. И действительно, девушка с длинными темными волосами, в прекрасно скроенных зеленых одеждах, заметив его интерес, покраснела и отвернулась. Семай понял, что где-то ее уже встречал. Красивая. Но он не помнил имени.
— Может, в следующий раз, – сказал он.
— Да, – тихо произнес андат. – Я-то могу откладывать сколько пожелаю, а вот вы, мелкие людишки, появляетесь на свет и исчезаете со сменой времен года. Хватит себя изводить. Уже несколько месяцев прошло.
— Еще один день. Дай мне хотя бы один-единственный день, – сказал Семай. – Пошли отсюда.
Андат вздохнул и убрал руку с его плеча.
Семай двинулся по сумрачному тоннелю на восток. Хотелось оглянуться, узнать, смотрит ли ему вслед девушка и какое у нее сейчас лицо. Но он заставил себя глядеть вперед, и желание вскоре прошло.
У хая Мати не может быть имени. Вот и Ота на церемонии престолонаследия отказался от своего имени и поклялся перед богами и тенью императора, что оправдает оказанное ему доверие.
Пока вершился ритуал, Ота едва не скрипел зубами от злости: как же много уходит времени на эту процедуру! Да еще ради соблюдения традиций ему приходится лгать.
Из трех словосочетаний – Итани Нойгу, Ота Мати и хай Мати – последнее меньше других грело его сердце. Но он должен был притворяться, будто его прошлое больше не существует, а жрецы и горожане должны были притворяться, будто верят в это.
Деятельность хая Мати была похожа на невероятно долгую и утомительную игру. И потому, когда появлялась возможность заняться делом, способным дать конкретный результат, он радовался, пожалуй, даже больше, чем дело того заслуживало.
Гальтский посланник смотрел на Оту так, будто пытался себя убедить, что неправильно понят.
— Высочайший, – заговорил он, – я отправился сюда, как только от наших послов пришла весть, что их изгоняют. Это была долгая поездка, а ведь зимние путешествия по северным землям весьма трудны и сопряжены с опасностями. Надеюсь, мы сможем решить волнующие вас вопросы. Мы крайне заинтересованы в том..
Ота принял позу, означавшую приказ умолкнуть, и снова сел на черный лакированный трон, не ставший удобнее за месяцы, которые прошли с того дня, как он эту вещь унаследовал.