Страница 194 из 214
Разговор с поэтом прошел лучше, чем ожидал Маати. Он чувствовал вину за то, что назвал имя Идаан Мати, но, возможно, юноша ожидал, что оно прозвучит. Да и время поджимало.
Теперь многое зависит от сообразительности врагов. Сначала станет понятно, кто в выигрыше, а затем будет оглашено имя нового хая Мати. Между этими двумя событиями ожидается очень маленький временной зазор, и, воспользовавшись им, Маати постарается узнать, кто изначально все задумал, кто использовал Оту-кво в качестве прикрытия и кто хотел убить его самого. И если ему достанет ума и удачи, если он займет верную позицию, то сможет что-нибудь предпринять. Заручившись поддержкой Семая, он повысил свои шансы на успех.
— Было бы мудро обратить внимание на озабоченность нашего доброго брата из Дома Сая, – говорил отпрыск семейства Дайкани, человек с бледно-желтым цветом лица. – Дни становятся короче, наступает время подготовки к зиме. Пора укрепить крыши, чтобы они могли выдержать тяжесть снега, пора собирать урожай как для людей, так и для прокорма скота и наполнять амбары..
— А я и не знал, что хай всем этим занимался, – прошептал знакомый голос рядом с Маати. – Работал небось без отдыха. Кому же захочется взвалить на себя этакую ношу?
Баараф уселся рядом с поэтом. От библиотекаря разило вином, щеки раскраснелись, а глаза слишком уж блестели. Но он принес кулек из промасленной бумаги, полный кусочков жареной форели, и протянул его поэту, и тот угостился, радуясь возможности хоть так отвлечься от скучного течения Совета.
— Что я пропустил? – спросил Баараф.
— Похоже, Ваунеги и есть наша темная лошадка. Эту фамилию уже упомянули четыре семейства и два открыто хвалили. Думаю, Ваунани и Камау это не радует, но, похоже, их взаимная ненависть исключает возможность союза против Ваунеги.
— Что правда, то правда, – сказал Баараф. – Нынче днем в квартале ювелиров Идзян Ваунани подрался в чайной с внучком старого Камау. Говорят, сломал ему нос.
— Правда?
Библиотекарь кивнул.
Маати теперь вполуха слушал говорившего за кафедрой, а Баараф придвинулся ближе:
— Ходят слухи о мести. Но старый Камау ясно дал понять: если кто-то что-то учинит, того он живо посадит на судно с дегтем из тех, что к Западным островам ходят. Говорят, он не хочет, чтобы о его Доме пошла дурная слава, но сдается мне, так он пытается держать двери открытыми.. В смысле, для союза против Адры Ваунеги. Ясно же: кто-то купил малышу Адре куда больше влияния, чем он добыл, просто ночуя с дочкой убитого старика. – Баараф широко улыбнулся, потом кашлянул и сделал серьезное лицо. – Только никому этого не пересказывай. Или хотя бы не говори, что услышал от меня. Я, вообще-то, пьяный, а сюда пришел, только чтобы малость протрезветь.
— Ну а я пришел, чтобы быть в курсе происходящего. Собирался ловить каждое слово, но от этих речей в сон клонит.
Баараф хохотнул:
— Ты глупец! О том, что на самом деле происходит, люди открыто говорят только на водопое. Не знал? Маати-кя, вот что я тебе скажу. Некоторые приходят в дом утех, прорву времени тратят на любование танцами красоток и при этом ждут: когда же наконец главное-то начнется? Так вот, они тоже глупцы вроде тебя.
У Маати желваки заходили на скулах. Когда Баараф снова протянул ему кулек, он отказался. Желтушный закончил, его место за кафедрой занял дряхлый старик, представился как Сиела Падри и начал перечислять всевозможные достижения своего дома начиная со времен падения Империи. Нудёж утхайемца и громкое чавканье библиотекаря «радовали» слух Маати в равной степени.
«Однажды он оказался прав, – подумал поэт. – Баараф тот еще осел, но говорит дело».
— Полагаю, – сказал Маати, – водопой – это эвфемизм.
— Только наполовину. Большинство интересных новостей стекаются в несколько чайных к югу от дворцов. Там поблизости лавки ростовщиков, отличная почва для оживленных бесед. Ну что, сходишь на водопой?
— Почему бы и нет? – Поэт встал.
— Выбирай ту чайную, где побольше богатых и где они орут друг на друга, – не прогадаешь, – посоветовал Баараф и снова зачавкал.
Маати прошел к лестнице в дальнем конце галереи, спустился, перешагивая через ступеньку, в длинный темный коридор, фонари в котором горели только у входа и выхода. Пока шагал, разгонял неприятные ощущения, которые всегда умудрялся вызвать в нем библиотекарь, и не видел женщину, что стояла у выхода, пока не оказался в двух шагах от нее.
В простых зеленых одеждах, стройная, лицо по-лисьи узкое.
Перехватив взгляд поэта, женщина улыбнулась и приняла позу приветствия.
— Маати-тя?
Он немного растерялся, но на приветствие ответил.
— Простите, кажется, я забыл ваше имя.
— Мы не знакомы. Меня зовут Киян. Итани мне все про вас рассказал.
Маати только через пару вздохов понял, что означают ее слова. Женщина кивнула, словно прочитав его мысли. Тогда Маати подошел к ней ближе, глянул назад, потом ей за спину – убедился, что они одни.
— Мы хотели послать охрану для вашего сопровождения, – сказала Киян, – но не смогли придумать, как подойти к вам, чтобы вы не приняли вооруженных людей за наемных убийц. Вот я и предположила, что одной безоружной женщины будет достаточно.
— И оказались правы, – кивнул Маати и через паузу добавил: – Я, по-вашему, наивен?
— Немного.
— Прошу, отведите меня к нему.
Сумерки уже окрасили небо в зеленовато-синий цвет. На востоке мерцали над вершинами гор первые звезды, а башни поднимались к самым облакам.
Маати с Киян шли очень быстро. Она молчала, а он не пытался ее разговорить, ему и без того было над чем подумать. Так и шагали плечом к плечу по темнеющим дорожкам. Киян, если кто-то обращал на них внимание, кивала и доброжелательно улыбалась. А Маати думал: сколько людей будут рассказывать о том, что поэт покинул Совет с какой-то женщиной? И часто оглядывался. Никого подозрительного не заметил, но даже у самой границы дворцового городка прогуливалось довольно много людей, так что не было уверенности в отсутствии слежки.
Когда приблизились к чайной, где в окнах горели лимонные свечи, отгоняющие мошкару, Киян уверенно поднялась на широкое крыльцо, навстречу теплу и свету.
Хозяин, похоже, ждал: Маати и Киян сразу отвели в заднюю комнату, где на столе стояла бутылка красного вина и блюда с жирным сыром, черным хлебом и первым летним виноградом.
Киян присела к столу и указала на скамью напротив.
Маати сел, а Киян отщипнула две маленькие ярко-зеленые виноградины, положила их в рот и скривилась.
— Кислые? – спросил Маати.