Страница 193 из 214
Маати остановился. К этому времени они дошли до широкого внутреннего двора. Воздух здесь был напоен ароматами скошенной летней травы. Андат тоже остановился и чуть наклонил массивную голову, изображая вежливый интерес. Семай на мгновение почувствовал ненависть к этому существу и сразу увидел, как у андата чуть дрогнули в улыбке губы.
— Если ты высказался в пользу Ваунеги, я должен об этом знать, – сказал Маати.
— Мы в подобных делах не принимаем ничью сторону. А если и принимаем, то только по указанию дая-кво.
— Это мне известно, и я вовсе не желаю тебя в чем-то обвинять или совать нос не в свое дело. Но в этом конкретном случае я должен знать, было или нет. Они просили тебя о поддержке?
— Возможно.
— И ты их поддержал?
— Нет. С какой стати?
— Ты мог их поддержать, потому что Идаан Мати – твоя любовница, – тихим, исполненным сочувствия голосом сказал Маати.
У Семая кровь прилила к щекам, даже шея побагровела. После всего, что он увидел и услышал, в нем спрессовалось столько злости, что он позволил себе для уверенности воспользоваться малой ее частью.
— Идаан Мати – жена Адры. Нет, я не высказывался в пользу Ваунеги. Вы опираетесь на свой опыт, но уверяю вас, далеко не все влюбляются в мужчин своих любовниц.
Маати даже отступил на шаг.
Слова молодого поэта попали в цель, и он не собирался останавливаться.
— И уж простите, Маати-тя, но не вам упрекать меня в том, что мной движут чувства и личные привязанности. Вы ведь до сих пор продолжаете расследование без ведома дая-кво?
— Я отправил ему несколько писем с отчетом, – сказал Маати. – Если он их еще не получил, то скоро обязательно получит.
— Но под этой мантией поэта вы остаетесь мужчиной и, по вашим же словам, действуете соответственно. А я выполняю все, что мне поручил дай-кво. Таскаю за собой этого здоровенного недоделка и держусь подальше от придворной политики. И я не потерплю обвинений в том, что у меня в комнате горят свечи, в то время как вы готовы спалить весь город!
— Назвать меня недоделком – это было грубо, – сказал Размягченный Камень. – Я ведь не указываю тебе, как себя вести.
— Уймись!
— Ладно, если думаешь, что это поможет, – проговорил андат таким тоном, будто происходящее его забавляло.
И Семай перенаправил всю злость внутрь себя, туда, где он и Размягченный Камень были одним целым, и стал давить, теснить разыгравшуюся бурю, уменьшая ее в размерах. Он сжал кулаки, до боли стиснул зубы, и андат, поддавшись его воле, встал на колени и опустил глаза. Семай заставил его продемонстрировать жест извинения.
— Семай-тя..
Молодой поэт развернулся к Маати. Поднявшийся ветер раздувал их мантии, ткань хлопала, как паруса.
— Прости, – сказал Маати. – Мне действительно очень жаль. Я знаю, каково это – выслушивать подобные вопросы.. Но мне нужен ответ.
— Почему? Почему вы вдруг решили, что вправе лезть ко мне в душу?
— Позволь задать вопрос по-другому, – предложил Маати. – Если не ты поддерживаешь Ваунеги, то кто?
Семай сморгнул. Ярость, вихрем кружившая в его сознании, перестала быть чем-то цельным, схлынула, оставив после себя только слабость и растерянность.
Андат вздохнул и поднялся с колен. Покачав головой, указал на зеленые травяные пятна на своей мантии:
— Прачки не обрадуются.
— Как это понимать? – спросил Семай.
Обращался он не к андату, а к Маати, но в ответ прозвучал низкий и хриплый голос Размягченного Камня:
— Он спрашивает, насколько сильно желание Адры Ваунеги занять трон хая Мати. И предполагает, что Идаан-тя могла выйти замуж за него, не подозревая, что он убийца ее отца. Как по мне, вопрос простой. А тебя за эти зеленые пятна винить не станут. Тебя никогда ни в чем не винят.
Маати молча смотрел на молодого поэта и ждал, что тот скажет.
Семай, чтобы унять дрожь в руках, сцепил пальцы в замок и спросил:
— Вы правда так думаете? Думаете, Адра мог спланировать эту свадьбу, потому что знал, чем все закончится? Думаете, это Адра убил их всех?
— Я думаю, что и такое возможно, – ответил Маати.
Семай посмотрел себе под ноги и сжал губы, чтобы их не чувствовать. Он понимал: если расслабится, то улыбнется. Эта улыбка выдаст с потрохами его жалкую, мелкую душонку. Поэтому он сглотнул и поднял голову, только когда понял, что сможет говорить спокойно, без лишних эмоций.
И, расслабившись, Семай представил, как разоблачает Адру и воссоединяет Идаан с ее единственным оставшимся в живых братом. Представил, как она смотрит ему в глаза, пока он рассказывает ей обо всем, что стало известно Маати.
— Я готов помочь, – сказал Семай.
Маати сидел на первой галерее и смотрел вниз, на большой зал, где должно было продолжиться собрание Совета. Совет без хая, правителя, перед которым Дома держали ответ, – событие крайне редкое. Сейчас никто не знал, какие надо соблюдать ритуалы, и никто не хотел ускорять процедуру его проведения. Дело шло к вечеру, на дюжине столов и кафедре зажглись свечи, паркетный пол и посеребренное стекло на стенах отражали пляшущие язычки пламени.
Со второй галереи, которая располагалась над первой, за происходящим в зале могли наблюдать женщины и дети из низших сословий и представители торговых Домов. Архитектор был настоящим гением, он спроектировал все так, что выступавший за кафедрой мог не повышать голос и его слова без помощи шептальщиков разносились по залу и поднимались на галереи. Даже бормотание за столами внизу и шушуканье на галереях не мешало каждому слову из заранее подготовленных витиеватых и смертельно скучных речей утхайемцев долетать до ушей, которым они предназначались.
Утреннее совещание показалось Маати интересным, хотя бы потому, что для него это было в новинку. Но если не считать разговора с Семаем, практически весь день Маати убил на выслушивание мужчин, давно отточивших навык говорить много и при этом ничего не сказать. В сущности, они повторяли одно и то же разными словами. Восхваляли утхайем, и свои семьи в частности, ужасались совершенным преступлениям и горестям, из-за которых и пришлось созвать Совет, и заканчивали наилучшими пожеланиями от себя лично и от своего сына или кузена всему городу и горожанам.
В воображении поэта борьба за власть была ярким действом с кровью, пламенем, предательством, коварством и иными связанными с риском для жизни опасностями. И если вслушаться, в речах выступавших все это присутствовало. Изумляло то, что яркое действо можно с легкостью превратить в наискучнейшее.