Страница 97 из 249
Мужчины и женщины, богатые и бедные – все хотели получить ее совет. Им нужно было знать, что делать с запасами, как лучше разместить беженцев, куда перевезти товары, куда перенести ремесла, которыми раньше занимались целые Дома, а теперь управляло несколько человек. Киян стала той рукой, которая направляет Мати, указывает ему путь, укрывает одеялами его детей и помогает сохранить припасы на черный день. Это съедало все ее дни.
Дни Оты уходили на то, чтобы принимать поздравления утхайема и торговых Домов, разбирать просьбы о поблажках, которые пытались вытянуть из него в свете изменившихся обстоятельств. Сейчас он почти не верил, что сидит рядом с Киян, что она смотрит на него. Слишком долго все это казалось несбыточной мечтой. И вот, когда мечта наконец-то сбылась, Ота обнаружил, что не может забыть о бедах и отвлечься. Киян сжала его руку:
— Страшно было там?
Он сразу понял, о чем она говорит. О битвах, о селении. О войне. Хотелось придумать что-нибудь остроумное, легкое, но слова не шли с языка. Ота долго молчал.
— Страшно. Их было так много.
— Гальтов?
— Погибших. Своих. Чужих. Я никогда такого не видел, Киян-кя. Только читал в хрониках, слышал в легендах. Но то совсем другое. А они.. они лежали, как будто уснули. Даже если погибли страшной смертью, все равно казалось, что вот сейчас очнутся, заговорят, позовут на помощь или закричат. Все время думаю о тех, кого я повел туда. Кто выжил бы, если бы мы не пошли.
— Мы не виноваты, любовь моя. Гальты никому не оставили выбора. Те люди все равно погибли бы – или в бою, или когда гальты захватили бы город. Разве другая смерть была бы лучше?
— Нет. Может, она оказалась бы хуже. Но они погибли именно так, а не иначе. Погибли, потому что шли за мной. Выполняли мои приказы.
Ота не ожидал услышать ее смех. Тихий, безрадостный.
— Вот почему хай Сетани зовет тебя императором, – сказала Киян, и он изобразил вопрос. – Это из благодарности. Если ты ведешь за собой людей, ты берешь на себя его ношу. Спасаешь его от страданий, которые испытываешь сам.
Ота посмотрел на свои руки, потер ладони – они сухо пошуршали друг о друга. В горле стоял комок. В глубине души он с болью понимал, что жена права. Попросив хая Сетани оставить город и пойти за ним, он взял себе право решать, что будет дальше. А вместе с правом и ответственность. На миг он оказался на холодном сером поле смерти, среди безжизненных развалин селения, где когда-то поэты пленяли неуловимую мысль. Он вспомнил мертвые глаза дая-кво, глядящие в никуда. Вспомнил убитых гальтов, лежавших вперемешку с его людьми. Голоса, величающие его императором.
— Прости, – попросила Киян.
По голосу он понял, что она понимает, как мало этого слова.
Он заставил себя вернуться обратно, в комнату, озаренную мягким светом, к запаху свечей, прикосновению любимой руки.
— Они так жили веками, – сказал он. – Гальт, Эдденси, Западные земли. У них всегда были сражения, войны. Научимся и мы.
— Что-то мне не очень хочется.
Ота поднес ее руку к губам. Киян ласково погладила его по щеке. Он притянул ее к себе, обнял, погрузился в знакомое тепло ее тела, аромат волос. Ему хотелось, чтобы этот миг тянулся без конца, чтобы завтрашний день никогда не наступил.
Киян чувствовала, как напряжена его спина, как сильны объятия. Что-то в нем происходило. Она не говорила ничего. С каждым вздохом ее тело становилось все теплее и мягче. Ее покой мало-помалу начал передаваться ему. В одном из светильников закончилось масло. Пламя дрогнуло, зашипело и погасло. Дымная струйка растаяла, наполнив комнату запахом прощаний.
— Я думала о тебе каждую ночь, – сказала она. – Каждую ночь боялась, что ты не вернешься. Детям тысячу раз повторяла, что все будет хорошо, что ты скоро приедешь. А самой было тошно от этих слов.
— Прости.
— Ты не виноват. Ни в чем не виноват. Просто знай, что мы ждали тебя. Не хая, не императора. Тебя. Помни, что ты лучший человек на свете и что я тебя люблю.
Он приподнял ее подбородок и поцеловал, удивляясь, как легко она сумела наполнить его сердце радостью, даже не попросив, чтобы он забыл о печали.
— Теперь все зависит от Маати, – прошептал Ота. – Если он успеет пленить Бессемянного до первой оттепели, мы будем спасены.
Он почувствовал, что ее тело как-то странно расслабилось. Будто он, сказав эти слова, избавил ее от борьбы, которую она вела в своем сердце.
— А если у него не получится? – спросила Киян. – Если всему и так придется пропадать, мы убежим? Только мы с тобой и дети? Если я заберу их и уеду, ты поедешь с нами или останешься тут сражаться?
Он снова поцеловал ее. Она положила руки ему на плечи, прижалась к нему. Ота ничего не ответил. По ее дыханию он знал, что она поняла все без слов.
* * *
— Если использовать значение движения вовне из слова «нурат» и символы, которые ты создал для преемственности, то у нас все получится, – сказал Маати.
Семай посмотрел на него красными от бессонных ночей глазами. Волосы торчали в разные стороны из-за того, что он постоянно зарывался в них пальцами от безысходности. Лампа бросала свет на бумажный хаос. Постороннему библиотека показалась бы крысиным гнездом: раскрытые книги, развернутые свитки, на которых лежали другие развернутые свитки, сложенные в одну стопку листы из дюжины разных рукописей. Это море знаний – грамматика, поэзия, история – ошеломило бы любого, кто не имел понятия, насколько оно мелко. Семай пробежал пальцем по записям, которые сделал Маати, и покачал головой.
— Одно и то же. «Нурат» поменяется по четвертому падежу, потому что рядом стоит «адат», и тогда мы получим ту же логическую цепочку, что и Хешай.
— Да нет же! – Маати хлопнул рукой по столу. – Тут все иначе.
Семай медленно, глубоко вздохнул и поднял руки ладонями вверх. Жест был необычный, но Маати все равно понял его значение. Они вымотались до предела. Он привалился к спинке стула, чувствуя, что спина и шея совсем затекли. Жаровня, стоявшая в углу, наполняла комнату запахом тепла, но никак не могла ее согреть.
— Знаешь, – предложил Маати, – давай отложим на денек. Все равно надо библиотеку перенести в подземелья. Тут уже так холодно, что пальцы посинели.
Семай кивнул и окинул взглядом кавардак. В глазах у него явственно читалось отчаяние.
— Я все соберу, – пообещал Маати. – А потом возьмем десяток рабов со спиной покрепче и перетаскаем все в зимние чертоги. Дня за два управимся.
— У меня дома тоже есть кое-что ценное, – вспомнил Семай. – Кажется, будто я уже месяц там не был.
— Прости.