Страница 248 из 249
Ана отправилась в покои для гостей, к матери. Иссандра перенесла день отъезда, и отправление парового каравана задержали. Занавеси из синего шелка надувал ветерок, пахло лимонными свечами, которые зажгли, чтобы отогнать насекомых. Иссандра сидела возле очага, сложив на коленях руки.
Ана ни за что не сказала бы этого вслух, но мать постарела. Под солнцем Чабури-Тана ее кожа стала темной, отчего волосы казались белыми как снег.
— Доброго дня, мама.
— Приветствую вас, императрица, – с улыбкой отозвалась Иссандра Дасин. – Боюсь, мы с отцом выбрали неудачное время.
— Нет. Я все равно не поехала бы. Передай отцу, что я благодарю его за приглашение, но не могу оставить семью.
— Он меня и слушать не станет. Твой отец хороший человек, но с годами упрямства в нем не убавилось. Все хочет вернуть свою доченьку.
Ана вздохнула.
— Знаю-знаю, – кивнула мать. – Той девочки больше нет. Попробую втолковать ему, что ты счастлива. Может, он сам приедет тебя навестить.
— Как дела у нас дома?
Ана тотчас поняла, что разговор сейчас уйдет не туда, хотела показать, что ответа не нужно, запуталась и опустила руки. Все равно матери этот жест ничего не скажет.
— Из Гальта приходят добрые вести. Торговля идет вовсю, в гавани Фарера не хватает места для судов. Сундуки твоего отца никогда еще не наполнялись серебром и драгоценными камнями так быстро. Хоть какое-то утешение для него.
— Мне очень хорошо в Хайеме, – сказала Ана. – Я счастлива.
— Конечно, родная. Ведь здесь живут твои дети.
Мать и дочь поговорили часок, а затем Ана ушла. У них еще будет время побыть вдвоем.
Назначили срок погребения – через два дня. Весь Утани оделся в траур. Дворцы закутали в скорбные пелены, ветви деревьев согнулись под тяжестью серых и белых полотнищ. Вместо музыки всюду звучал сухой стук траурных барабанов. Но музыка еще вернется, Ана знала. Нужно лишь пережить эти дни.
Данат сидел в покоях отца и плакал. Вокруг него в беспорядке лежали бумаги. Множество листов, наверное целая тысяча, и все исписаны рукой Оты Мати. Данат поднял голову. На вздох Ана увидела, каким он был в детстве.
— Что это? – спросила она.
— Письма. Отец хотел, чтобы их сожгли вместе с ним. Их целый ящик, и все – к моей матери.
— Наверное, остались еще с тех пор, как он за ней ухаживал. – Ана села на пол, скрестив ноги.
— Он писал их после ее смерти.
Ана взяла страницу. Бумага стала хрупкой, тушь выцвела, но прочесть было легко.
Киян-кя, сегодня вечером исполнился год, как ты ушла. Мне плохо без тебя. Написать бы что-то возвышенное, вспомнить, какой хорошей ты была, найти мудрые слова утешения. Что-нибудь. Мне в голову приходила тысяча мыслей, но теперь, наедине с тобой, только и могу сказать: я по тебе тоскую.
Дети понемногу приходят в себя, но утихнет ли когда-нибудь их боль? Не представляю, каково пережить смерть родителей. Сам-то я рос без отца и матери.
Лишь одно меня успокаивает – горе досталось мне. Ведь если бы я ушел первым, ты страдала бы точно так же, как я сейчас. Моя печаль – расплата за твое избавление. Мне от этого не легче, по-прежнему безумно хочется увидеть тебя, услышать твой голос. Но я знаю, что мучаюсь не зря. Наверное, это все, чего я могу просить – чтобы у страданий был смысл.
Я люблю тебя. Очень люблю. Скоро напишу снова.
Ана сложила письмо, окинула взглядом тысячи страниц, тысячи посланий умершей императрице. Ее предшественнице.
— Что теперь с ними делать? – спросил Данат.
— Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Больше всех на свете, кроме наших детей.
— Знаю.
— Если ты бросишь эти письма в огонь, я от тебя уйду. Я не шучу, дорогой. Отца уже не вернуть. Сохрани их в память о нем.
Данат всхлипнул, закрыл глаза, прижал к коленям ладони. По щеке снова побежала слезинка. Ана осторожно стерла ее рукавом.
— Я тоже хочу их оставить. Очень хочу. Но ведь он просил.
— Он умер, любовь моя. Ему теперь все равно.
Когда муж наконец перестал плакать и затих в ее объятиях, солнце уже зашло. Комната превратилась в собрание теней. Ана и Данат пересели на кровать. От мягкой перины пахло свежестью и розами. Казалось, император ни разу на ней не спал. Ана гладила волосы мужа и слушала, как поют сверчки в садах. Данат задышал ровнее и глубже. Ана подождала, пока он не уснет покрепче, осторожно высвободилась, уложила его, а потом зажгла свечу и стала собирать письма.
И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.
День был унылым и сумрачным, будто сама природа оплакивала Оту Мати. Над городом висели низкие серые тучи, моросил дождь, закрывая все туманной пеленой. Траурные полотнища и камни потемнели, молодая листва деревьев утратила краски. От погребального костра шел противный запах минерального масла и смолы. Факелы шипели, потрескивали, когда на них попадали капли.
На площади собралось великое множество людей. Шептальников не хватало, чтобы донести речь молодого императора до края толпы. Если у нее вообще был край. С черного возвышения Данат не мог разглядеть, где кончается море лиц. Голоса сливались в непрерывный гул, похожий на ворчание далекого грома.
Ота Мати умер, и что бы ни чувствовали эти люди – горе или торжество, – никто не остался равнодушным.
Ана сидела рядом с мужем и держала его за руку. Калин в белых одеждах с алым поясом замер в растерянности. Глаза мальчика перебегали с одного на другое. Что так взволновало сына? Огромная толпа? Или понимание того, что отец теперь – не регент, а настоящий император и когда-нибудь сам Калин займет его место? Смерть деда? Наверное, все сразу.
Данат встал и подошел к краю возвышения. Толпа зашумела, мало-помалу крики смолкли, и над площадью повисла жутковатая тишина. Данат вынул из рукава несколько листов – свою речь.
— Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так. Мир возрождается, это правда. Но правда и в том, что у возрождения есть цена. Даже если цветы питает старый корень, сами они приходят в мир впервые. Они не познали еще ни холодов, ни бурь.
Цветок, увядший в прошлом году, увял навеки. Его лепестки осыпались навсегда. Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.
И как происходит с цветами, так происходит и с людьми.