Страница 245 из 249
Эпилог
Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так.
Калин Мати, старший сын императора-регента, стоял на коленях перед отцом, опустив глаза. Пол, сложенный из плиток, натерли до блеска, так что мальчик, даже почтительно склонив голову, мог смотреть на Даната. Правда, лицо виделось перевернутым: седые виски, над ними широкая челюсть. Следить за его выражением было не так-то просто, но этого хватало, чтобы понять, надвигается ли гроза.
— Я говорил с распорядителем покоев твоего деда. Знаешь, что он мне сказал?
— Что застал меня в дедушкином саду, – тихо ответил Калин.
— Это правда?
— Да, папа. Я прятался от Аниит и Габер. Мы играли.
Данат вздохнул, и Калин осторожно поднял голову. Когда отец сердился, лицо у него краснело, но сейчас оно было обычного цвета. Мальчик с облегчением потупил взгляд.
— Тебе ведь запретили входить в покои деда.
— Да. Поэтому там меня никто бы не нашел.
— Тебе уже шестнадцать зим, а ведешь себя, будто и двенадцати не исполнилось. Какой пример ты подаешь Аниит и Габер? – строго спросил Данат и добавил, помолчав: – Никогда больше так не делай.
Калин встал, скрывая радость. Не накажут! Отпустят встречать паровой караван! Жизнь снова засияла всеми красками. Данат изобразил позу окончания беседы и подозвал Госпожу вестей. Женщина засеменила к нему, будто плыла по гладкому полу. Сейчас они снова начнут обсуждать переговоры с Верховным Советом. Калин выскочил из покоя.
— Не бегай сломя голову! – полетел вслед отцовский окрик.
У дверей, испуганно распахнув глаза, стояли девочки.
— Все хорошо, – сообщил Калин с таким видом, будто прощение, которое он получил, было его собственной заслугой.
Аниит приняла позу торжественного поздравления. Габер захлопала в ладоши. Что с нее взять? Ей же всего четырнадцать зим. Даже в невесты не годится.
— Пошли, – сказал Калин. – Выберем места, откуда караван лучше видно.
Дорогу строили пять лет. От набережной Сарайкета вдоль реки до самого Утани протянулся неглубокий канал, выложенный гладкими железными листами. Караван проедет этим путем впервые. На улицах и в чайных мнения разделились поровну: одни считали, что он достигнет столицы раньше, чем его ждут, другие – что котлы взорвутся и разнесут все в щепки.
Мрачным предсказаниям Калин не верил. С караваном едет бабушка, а она ни за что не стала бы путешествовать на этих телегах, если бы они могли взорваться.
Стояли короткие, холодные деньки ранней весны. По утрам иней вытягивал белые пальцы вверх по каменным стенам дворцов, в тени еще лежал снег. Калин и его подруги раз сто повторили церемонию, которой собирались приветствовать караван. И конечно же, все вышло не так, как они задумали.
Калин с учителем, дряхлым стариком из Актона, сидел на солнышке в весеннем саду и решал задачи на сложение. Миндаль уже зацвел. Листва не отважилась высунуть из почек носики, а ветки покрылись белыми цветами. Калин хмуро глядел на восковую дощечку, что лежала у него на коленях, и еле сдерживался, чтобы не посчитать все на пальцах. Он нерешительно поднял заостренную палочку и вписал ответ. Наставник неопределенно хмыкнул, и тут на другом конце галереи появилась Габер. Девочка летела во весь дух.
— Приехали! – кричала она. – Приехали!
Старик не успел и слова сказать, а Калин уже сорвался с места, вмиг позабыв о дощечке и сложении. Дети пробежали мимо беседок, отделявших дворцы от купеческих домов, мимо площадей и рынков, что отмечали границу между купеческим кварталом и домами рабочего люда. На улицы высыпал народ. Приходилось петлять и протискиваться сквозь толпу, но Калину помогала юность, дорогие одежды и мальчишеское чутье, благодаря которому любая преграда была нипочем.
Он добрался до императорской площадки как раз вовремя. В небе на юге виднелись толстые столбы дыма и пара, пахло углем. Данат и Ана сидели на шелковых подушках в креслах из резного камня. Сам император, Ота Мати, наблюдал за приближением каравана с возвышения. Высохшие руки деда лежали на подлокотниках черного трона, словно птичьи лапы. Ота с улыбкой посмотрел на внука. Данат о чем-то задумался. Взглянув на отца, Калин вспомнил о своих задачках на сложение. Ана вытягивала шею и пыталась напустить на себя скучающий вид.
Нетерпение она скрывала напрасно. Люди, заполнившие двор, смотрели только на большие телеги, что неслись к ним быстрее лошадей. Калин сел у ног матери, забыв о месте, которое они выбрали с девочками. Первая телега приблизилась, и теперь стало видно, что на ней стоит такое же, как у деда, возвышение. На нем сидела, выпрямив спину, седая женщина. Ана, не думая о приличиях, вскочила и с радостным криком стала махать матери.
На плечо Калина легла чья-то рука. Мальчик обернулся.
— Смотри, – сказал Данат. – Смотри и запоминай. Этот караван достиг Утани вдвое быстрее паровой лодки. То, что ты сейчас видишь, изменит мир.
Калин серьезно кивнул, будто все понял.
Мир возрождается, это правда. Но правда и в том, что у возрождения есть цена.
Семай Тян сидел за столом напротив посланника по особым делам, которого направил к нему Верховный Совет. Неприметный человек в скромной одежде гальтского покроя Семаю не нравился, но поэт ничем этого не выдал. На своем веку он повидал немало опасных людей и решил, что учтивость сейчас не помешает.
Посланник зачитывал письма, которыми якобы обменялись несуществующий купец из Обара и Семай. Речь в них шла о том, как преуспел Господин поэзии, восстанавливая уцелевшие книги из библиотеки Мати. Попивая чай из железной пиалы, поэт смотрел в окно. Парового каравана отсюда не было видно, зато внизу как на ладони лежала река. Оттепель освободила ее от ледяных оков, но берега еще не покрылись молодой зеленью. Это время Семай любил больше всего. Даже много лет спустя он по-прежнему чувствовал родство с землей и камнем.
Посланник закончил. Его губы тронула улыбка, которая на другом лице выглядела бы приятной и даже простоватой.
— Что из этого правда?
— Данат-тя действительно отправил отряд в предгорья к северу от Мати. Мы с Маати-кво провели там зиму. Остальное – вымысел. Но этого хватит, чтобы эдденсийцы послали туда своих людей. Мы сейчас подделываем книги, которые «восстановим» примерно через год.
Мужчина спрятал письма в кожаную сумку на поясе.