Страница 193 из 249
17
Ота не ожидал увидеть Баласара в столь плачевном состоянии. Полководец не был высок ростом или особенно широк в плечах, но всегда держался с таким достоинством, что в его присутствии люди невольно понижали голос. Теперь, увидев его за столом у окна, император подумал, что гальт умирает. Его глаза потускнели, точно старые жемчужины. Весь он словно съежился, – казалось, халат стал ему велик.
Утреннее солнце играло на морских волнах, жалобно перекликались чайки. На тарелке лежали остатки завтрака. Сыр подплавился от жары, потемнела мякоть яблок. Ота кашлянул. Баласар улыбнулся, но головы не повернул.
— Высочайший?
— Да, это я. Пришел.. Пришел, как только узнал.
— Боюсь, теперь я не смогу помочь Синдзе-тя, – мрачно усмехнулся полководец. – Моряк из меня сейчас никакой.
Ота присел на подоконник, закрыв собой свет. Джайс развернулся к нему и заговорил. Голос дрожал от бессильной ярости.
— Ты знал, Ота? Знал, что они готовят?
— Я тут ни при чем. Клянусь.
— Я жил, чтобы избавить мир от ваших божков. Думал, уж теперь-то с ними покончено. Даже после того, что ваши ублюдки-поэты сделали со мной, с нами всеми, я рад был закончить войну. Мои люди погибли, но я нес этот груз на плечах, потому что их жертва была не напрасна. Какой бы горькой ценой ни досталась победа, мы избавились от этих дважды проклятых тварей – андатов! А теперь..
Он хлопнул по столу, звук был такой, словно камень раскололся. Ота хотел сотворить жест утешения, опомнился и уронил руки.
— Это ужасное злодеяние. Лучшие из моих соглядатаев отправятся на поиски нового поэта. Мы все исправим. А до тех пор окружим всех заботой и..
Смех гальта был похож на лай.
— Что, высочайший? Окружите заботой всех? Думаете, ослепли только те, кто остался в этом вонючем городе? Я спорить готов, наша участь постигла всю страну! Сколько рыбаков сидело в лодках, когда это произошло? Скольких людей беда застала в дороге? Помочь им всем не проще, чем снять луну с неба.
— Простите нас. Как только мы найдем поэта и поговорим с..
Император осекся. Хотел сказать – с ним, но ведь это, скорее всего, была она.
Джайс поднял руки ладонями вверх, словно указывал на очевидную истину.
— Если это не ваш поэт, как вы надеетесь что-то исправить? Вы пока не ослепли, но предпринять ничего не можете. Это андат! От него нет защиты. С ним нельзя сражаться. Соберите войско, выведите его в поле, а потом возвращайтесь к нам – умирать. Вы бессильны.
Это сделала моя дочь, подумал Ота. Надеюсь, она еще любит меня хоть немного и выслушает.
— Вам этого не понять, – продолжал Баласар. – Но весь остальной мир прекрасно знает, что такое сила андата. С ним не справиться! Поэт вас даже слушать не станет. Вы теперь никто, и единственное, что вы можете сделать, – на коленях молить о пощаде!
— Значит, буду молить, – сказал Ота.
— Наслаждайтесь!
Баласар откинулся на спинку кресла. Так падает в конце поединка обессилевший боец. Живость движений, неистовство, гнев покинули его, и полководец стал всего лишь маленьким слепым стариком, который ждет, чтобы какая-нибудь добрая душа убрала со стола тарелки. Ота встал и тихо вышел.
Тут и там в городе разыгрывались трагедии. Мужчины и женщины, с которыми еще накануне вечером все было хорошо, теперь бродили по улицам, шаря перед собой руками, кричали, отбивались от тех, кто пробовал им помочь. Плакали. Или, как Баласар, сидели в оцепенении. Последнее было ужаснее всего.
Гальтский полководец был только первым, кого в это долгое печальное утро посетил император. Ота собирался поговорить с каждым советником, заверить, что окружит гальтов заботой, сделает все возможное, чтобы спасти. Отповедь Баласара охладила его пыл. Ота все же встретился с двумя сановниками. Те не посмеялись над обещаниями, однако его слова явно значили для них не больше, чем звон высушенной тыквы.
Вместо того чтобы навестить третьего советника, император направился во дворец, моля богов, чтобы там ждала весточка от Идаан. Письма не было. Зал аудиенций наводнили придворные. Кто-то успел накинуть дорогой халат, остальные явились прямо в ночных одеждах. Голоса шумели, точно прибой, слов было не разобрать. Все взгляды устремились к императору. Тот шел с мрачным лицом, высоко подняв голову. На страх и растерянность он взирал с таким же хладнокровием, что и на радостные лица.
Их оказалось больше, чем он думал. Больше, чем надеялся увидеть. В мире снова появился андат, гальты страдают, и это почему-то сочли доброй вестью. Ота ничем не выдал недовольства, но постарался запомнить, кто смеется, а кто плачет. Однажды, сказал себе император, он вознаградит лучших, а худшим воздаст по заслугам. Правда, он пока не знал как.
По его покоям, точно мотыльки, метались слуги. Размеренная жизнь двора пошла кувырком, никто не представлял себе, что надо делать. Госпожа вестей говорила одно, Господин ключей – другое, а воины и стражи – третье. Ота сам сложил поленья в очаг, зажег их огарком свечи и отдался на волю хаоса.
Когда пришел Данат, император по-прежнему смотрел на пламя. В глазах сына была растерянность, но он не унывал. Ота изобразил позу приветствия, и юноша опустился перед ним на корточки.
— Что ты делаешь, папа-кя? Почему сидишь здесь?
— Я думаю, – сказал император, понимая, что эта жалкая отговорка никого не убедит.
— Ты должен выйти к людям. Собери высокий утхайем. Объясни им, что происходит.
Ота взглянул на сына. Волевое лицо, искренние глаза – темно-карие, как у матери. Он станет хорошим императором. Лучшим, чем его отец. Ота взял сына за руку.
— Флот обречен. Гальт погиб. Кем бы ни оказались эти новые поэты, нам они не подчиняются. Что, по-твоему, я должен сказать?
— Это и скажи, если больше нечего. Правду. Чем это плохо?
— Тем, что дальше мне сказать нечего. Я не знаю, что делать, как справиться с бедой.
— Тогда скажи, что мы ищем выход.
Ота положил руки на колени и снова устремил взгляд на пламя. Данат потряс его за плечо, вздохнул с досадой. Император не шевельнулся. Юноша встал, изобразил позу прощания и вышел. Его нетерпение чувствовалось в воздухе, как аромат благовоний.
Когда-то Ота и сам не знал, что такое сомнения. Он держал в руках судьбы народов, делал, что должен. Даже человека убил. С годами уверенность куда-то исчезла. Пройдет время, и сын увидит то же, поймет, как непроста жизнь, как тщетны усилия, познает скорбь. Он молод. Он еще не устал, и его мир прост.