Страница 182 из 249
14
Маати недовольно взглянул на листы. Захотелось бросить их в жаровню, что потрескивала углями у него на столе. Эя, сидевшая напротив, тоже хмурилась.
— Ты права, мы ходим по кругу.
— Что с тобой? – спросила она, хотя прекрасно все понимала.
С тех пор, как Вандзит пленила андата, работать стало невозможно. Все ученицы, если не считать Эю, постоянно отвлекались. Стоило Ясному Взору захныкать, как они тут же бросались к младенцу, прервав беседу. Словно зачарованные, целое утро могли наблюдать, как он ползает. Быть может, Маати переоценивал его способности, но поэту постоянно казалось, что андат прекрасно знает, какое действие производит его беззубая улыбка. И особенно старается вызвать восхищение Ашти Бег.
Сама Вандзит почти ни с кем не общалась. Целыми днями она сидела с ребенком, кормила его грудью, глядя на воду или в пространство перед собой. Поэту было жаль ее. Девушка показала ему невероятные чудеса, которые открыла благодаря новому дару, и Маати радовался им не меньше, чем она сама. Однако все эти восторги означали, что она не работает вместе с другими над пленением Израненного.
— У нас есть один выход, – сказала Эя. – Можем проводить уроки по утрам, после завтрака, а не тогда, когда за плечами целый день. Будем начинать со свежими силами.
Маати кивнул – больше для того, чтобы показать, что слышал ее. Он снова пробежал пальцем по строчкам пленения, стуча ногтем всякий раз, когда замечал что-то не то. По опыту знал, как можно все испортить. В первые годы учебы, когда Маати был еще юным поэтом, дай-кво рассказывал, что из-за слишком усердной работы мысли теряют ясность. Верный способ свести все усилия на нет – создать нечто вполне достойное и не остановиться вовремя. С каждым дополнением сохранить структуру все труднее, под конец она становится слишком громоздкой и рушится.
Пожалуй, Маати с Эей зашли слишком далеко, исправили много такого, что казалось ошибкой, а на самом деле было просто разницей в подходах.
Эя сделала жест вызова. Маати посмотрел ей в лицо, наверное, в первый раз с тех пор, как она пришла в его комнату.
— По-твоему, я не права? Так и скажи. Я слышала вещи похуже.
Маати не сразу вспомнил, что она предлагала.
— Неплохая идея. Но главная беда – не усталость. Мы преспокойно создали пленение Взора, собираясь по вечерам. А тут, – он помахал стопкой листов, – кое-что другое. Полумеры не помогут.
— Как же нам быть?
Он положил листы на стол:
— Мы сделаем перерыв. На несколько дней забудем о пленении. Можно отправить кого-нибудь в предместье за мясом и свечами или расчистить огороды. Чем-то еще заняться.
— У нас есть на это время? Ведь что угодно могло произойти. А вдруг мой брат женился и девушка уже беременна? Может, весь Гальт посадил дочерей на корабли, а наши мужчины плывут в Киринтон, Актон и Марш. Мы сидим тут, в глуши, где и поговорить не с кем, а на дорогах нет посыльных. Знаю, в таких случаях кажется, что время остановилось. Но оно идет. Мы потратили уже недели. Месяцы. Нам нужно поторопиться.
— И что ты предлагаешь? Прыгнуть выше головы? Мы не можем сделать суровые лица и потребовать, чтобы работа стала лучше. Ты видела больных, которым нужны покой и время? С пленением – то же самое.
— А еще я видела, как больные умирают. Время идет, и, если ничего не предпринять сразу, потом будет уже поздно.
Уголки ее рта горько поникли, кожа под глазами потемнела. Эя закусила губу, качая головой, будто спорила сама с собой и никак не могла согласиться. Уголь в жаровне просел, взметнув облачко искр, похожих на светляков. Одна опустилась на лист бумаги, уже остывшая, серая. Пепел.
— Ты не передумала? – сказал Маати.
— Нет, не передумала. Моему отцу ничего говорить нельзя. Еще рано.
— Тогда можем написать другим. В каждом городе найдутся знатные семьи, которые восстанут против Оты, если узнают, что в мире снова есть андат. Ты всю жизнь прожила при дворе. Два-три надежных человека – больше не нужно. Пошептать на ухо кому надо, пустить слух. Необязательно даже раскрывать, где мы и что именно пленили.
Она запустила в волосы руку. С каждым вздохом в сердце поэта крепла уверенность – Эя согласится, надо только посидеть молча, пусть подумает. Она объявит о победе, и тогда все жители Хайема узнают, что он, Маати Ваупатай, их не предал. Не сдался, не забыл.
— Для этого придется ехать в город, – сказала Эя. – Нельзя же отправить из предместья полдюжины тайных писем, скрепленных моей печатью. Тогда все посыльные на юге узнают, где мы скрываемся.
— В Патай, – подсказал Маати, разжав кулаки. – С пленением лучше не спешить. Мы выиграем время и спокойно все исправим.
Эя посмотрела в окно. Во дворе облетали клены. Налетит сильный ветер, и они станут совсем голыми. С ветки на ветку прыгал воробей – коричнево-серый. Маати различал отметинки у него на крыльях, черные глазки. Впервые за долгие годы старый поэт видел птиц, а не размытые пятна. Он взглянул на Эю и с удивлением обнаружил, что она плачет.
Маати погладил ее по плечу. Она не повернула головы, только прислонилась к нему.
— Почему? – спросила она, будто обращалась к воробью, деревьям и тысячам опавших листьев. – Почему это для меня так важно? Ты ведь знаешь, как я отношусь к тому, что он сделал. У меня ни малейшего сомнения нет: мы поступаем правильно.
— И все-таки.
— Все-таки. Отец огорчится, когда узнает. Казалось бы, я не девчонка, пора бы жить своим умом.
Он хотел сказать что-нибудь, подбодрить, развеять ее сомнения. Эя вдруг насторожилась. Поэт изобразил позу вопроса.
— Там кричали, кажется.
До них долетел пронзительный визг. Маати опомниться не успел, как Эя вскочила и выбежала из комнаты. Он поспешил следом, задыхаясь, а визг все звенел. Переполох был на кухне, там что-то гремело, бахало, шумели голоса. Одни уговаривали всех успокоиться, другие требовали чего-то, но в общем гвалте Маати не мог разобрать чего. Плакал андат. Затем послышался повелительный окрик Эи: «Хватит!»
Маати свернул за угол, сжимая халат на груди – сердце колотилось молотом. На кухне был полный разгром. Горшок с мукой опрокинут, на полу валяются осколки тонкой каменной доски, на которой Ирит обычно резала овощи. Посреди комнаты стояла, вскинув голову, Ашти Бег с ножом, похожая на статую мстительницы. Вандзит забилась в угол, обнимая хнычущего андата. Ирит, Большая Ке и Маленькая Ке испуганно жались к стенам. Эя вела себя спокойно и строго, как мать, которая зовет детей, чтобы отошли от края обрыва.