Страница 106 из 249
Крупинки снега бесшумно летели из облаков. Баласар стоял на вершине холмистой гряды к югу от города. Складки его кожаного плаща покрылись изморозью, снег падал на плечи и не таял. Впереди высились каменные башни. Они казались ближе, чем на самом деле, и реальней, чем затянутые серой пеленой горы за ними. Вражеская армия не вышла ему навстречу, шагая по щиколотку в снегу, и даже горстка утхайемцев не замарала снежную белизну пространства, отделявшего Баласара от Мати. Позади него люди теснились вокруг паровых телег, жались поближе к печам, которые Баласар приказал открыть. У лекарей уже прибавилось работы: от мороза пострадали многие. Без оружия и доспехов не остался никто. А Баласар не забыл упомянуть о теплых подземных банях и припасах, которых, как он считал, хватило бы двум городам до весны.
Над башнями и городскими крышами поднимался дым. Колыхались желтые знамена. Баласар услышал топот копыт, обернулся и увидел Юстина на гнедой кобыле. Лошадиную грудь густо облепил снег, и от этого казалось, будто у нее выросли перья. Баласар поднял руку. Юстин подскакал к нему, остановился и отдал честь.
— Я готов, генерал. Со мной вызвались добровольцы, сотня. С вашего позволения.
— Разумеется. – Баласар снова посмотрел на башни. – Ты и правда считаешь, что они так поступят? Убегут на север, попробуют укрыться в предместье?
— А мы будем их поджидать. Может, я ошибаюсь, генерал. Но лучше сейчас побеспокоиться, чем всю зиму устраивать облавы. Особенно если этот холод – лишь начало.
Баласар покачал головой. Он не верил, что хай Мати, которого описал Синдзя, ударится в бега. Такой человек может схитрить, устроить засаду, приказать лучникам, чтобы стреляли по лошадям. А вот бежать – ни за что. Зато улизнуть могут поэты. Или же хай отошлет детей из города, если еще так не сделал. Туда могли устремиться и беженцы. Юстин прав, что решил их перехватить. Баласару очень хотелось, чтобы Юстин был рядом в последнем сражении. Из тех, кто прошел с ним пустыню, больше никто не выжил. При мысли, что последний друг уезжает, он почувствовал суеверный ужас.
— Генерал?
— Будь осторожен, – сказал Баласар.
Пропела труба, и он снова повернулся к городу. На белом поле явно что-то маячило. Черная точка. Одинокий всадник, покинувший Мати.
— Глядите-ка, – заметил Юстин, – похоже, Аютани решил вернуться. Передайте ему мои поздравления.
Презрение в голосе воина позабавило Баласара.
— Обязательно передам, – обещал он с улыбкой.
Примерно через пол-ладони Синдзя добрался до лагеря.
Баласар заметил, что он даже не повернул к мосту, а погнал коня прямо по льду реки. Юстин с отрядом давно уже уехал. Сейчас, растянувшись дугой, они скакали на север. Когда Синдзя, раскрасневшийся от мороза и ветра, шагнул в шатер, Баласар ждал его с двумя чашками горячего каффе.
Наемник отдал честь. Полководец ответил и указал на стул. Синдзя изобразил позу благодарности. Он пробыл среди хайемцев так недолго, и все же привычка разговаривать жестами успела вернуться к нему, словно акцент. Синдзя сел и вытащил из рукава бумажный сверток. Они заговорили на хайятском.
— Удалось?
— Вполне. Я допустил небольшую промашку. Пришлось повилять хвостом, чтобы ее исправить. Но у хая мало надежды. Он хочет мне доверять, и это упрощает дело. Вот приблизительные копии его карт. Они заваливают главные входы в подземелья, чтобы мы не смогли ворваться всем скопом. Самые широкие проходы оставили здесь и здесь. – Наемник ткнул в карту.
— А поэты?
— У них есть черновик пленения. Думаю, попробуют вызвать андата. И скоро.
Баласар почувствовал, как в животе комком сжался ужас, но в то же время им овладело странное спокойствие. Он и не подозревал, что в глубине души его гложут сомнения. Но даже если выбор и был, он исчез, едва Баласар узнал, что поэты выжили и собираются пленить андата. Он взглянул на карту. Разум тасовал стратегические ходы, как игроки в хет – костяные таблички.
— На башнях люди? – спросил Баласар.
— Да, генерал, – кивнул Синдзя. – Они запаслись камнями и стрелами. По ближайшим улицам пройти будет нельзя, но и прицелиться как следует с такой высоты никто не сможет. Возьмите чуть влево и вправо, держитесь около стен, и все. На земле сопротивления опасаться не нужно. Они надеются лишь на то, что смогут подольше задержать вас на поверхности, а там холод сделает за них всю работу.
Три направления, подумал Баласар. Одни пойдут на юг, вычищать склады и лавки, другие – на кузнецов и мастеровых, третьи – во дворцы. После того, что произошло с Коулом, паровые повозки он брать не собирался. Значит, нужны всадники, хотя от них и будет мало толку, если бой перейдет в дома и дворцы. А так оно, скорей всего, и случится. В подземельях конники и вовсе не нужны. Лучники тоже не принесут особой пользы. В городе мало открытых пространств. Правда, несмотря на заверения Синдзи, Баласар ожидал, что бои на земле все же будут. Потому он решил, что с пехотой пойдут и отряды стрелков, чтобы дать отпор, если кто-то начнет обстреливать их из окон и снежных дверей.
— Благодарю, Синдзя-тя, – сказал Баласар. – Я понимаю, чего вам все это стоило.
— Так было нужно, – ответил наемник, и Баласар улыбнулся.
— Я не стану держать вас тут. Можете остаться в лагере или догнать Юстина и поехать на север.
— На север?
— Он присмотрит за той стороной. На случай, если кто-нибудь попытается улизнуть из города во время битвы.
— Отличная мысль, – согласился Синдзя, хотя голос у него немного погрустнел. – Раз так, я хотел бы присоединиться к Юстину-тя. Знаю, он обо мне не лучшего мнения. Если вдруг что-то пойдет не так, мне лучше быть у него на виду. Пусть поймет, что трудности – не моих рук дело.
— Хорошая мысль, – ответил Баласар, посмеиваясь.
— Вы победите, – сказал Синдзя.
Это были простые слова, но за ними скрывалась тяжесть. Печаль, которую воины часто испытывают перед лицом поражения, и почти никогда – перед лицом победы.
— Вы думали о том, чтобы встать на их сторону, – сказал Баласар. – Когда были с людьми, которых знаете столько лет. В своем старом доме. Трудно было там не остаться.
— Трудно, – согласился Синдзя.
— От этого ничего не изменится. Один меч, даже если он ваш, не решит исхода битвы.
— Потому я и вернулся.
— Я рад, что вы вернулись.