Страница 103 из 249
— Хорошо. Конечно, я поговорю. Но что случилось?
— Он.. – Лиат замялась, глубоко вздохнула и начала снова: – Он не хочет ехать со мной. Что бы ни случилось, он намерен остаться тут и защищать ее детей.
— Что?
— Киян. Она попросила его присматривать за Данатом и Эей, и теперь он решил остаться на севере. Он не хочет ехать домой. У него есть жена и его ребенок, а он променял их на семью Оты. А вдруг кто-то увидит, что он.. кто-то поймет, чей он сын? Что, если они с Данатом станут смертными врагами?
Маати сел рядом с Лиат и взял ее за руку. Уголки ее губ печально опустились. Маати поцеловал ее руку.
— Он так и сказал? Сказал, что останется в Мати?
— Мне и без того все понятно. Я вижу, как он смотрит на них. Как только я заговариваю о весне и юге, он улыбается этой своей неотразимой фальшивой улыбочкой и заводит разговор о чем-то другом.
Маати кивнул. Пламя в светильнике дрогнуло и зашипело. На стенах закачались тени.
— Что же с ним такое? – ласково спросил он.
Выдернув руку из его пальцев, Лиат изобразила жест вопроса. По глазам было видно, что она злится. Маати закусил губу и поднял брови.
— Он с удовольствием выполняет долг, который, как я понял, возложили на него нарочно. Чтобы его отвлечь, избавить от чувства вины. Он полюбил детей Оты..
— Других детей Оты, – вставила она, но Маати знал ее слишком хорошо, чтобы обидеться.
— Их очень легко полюбить. Они оба невероятно милые. А Найит не хочет разговаривать о том, чего никто не знает. О ребенке, который, быть может, давно мертв. О жене, которую не любит, о городе, который разгромили гальты. Зачем ему об этом говорить? Эти разговоры не принесут ничего, кроме боли.
— Ты думаешь, я совсем дурочка.
— Я думаю, он тебе не сказал, что останется. Ты сама это поняла, а ведь ты не делаешь резких выводов просто так, без оснований. Значит, что-то произошло?
Ее лицо съежилось: брови сдвинуты, плотно сжаты губы, глаза прищурены, как у бойца, который ждет удара.
— Я боюсь. Ты это хотел услышать? Ну хорошо. Я боюсь.
— За него?
— За всех нас! – Лиат встала и принялась ходить по комнате. – За тех, кто остался в Сарайкете. За тех, кто живет в Мати. За тех, с кем я незнакома. Сколько людей убили гальты?
— Не знаю, родная.
— И никто не знает. Никто не знает, сколько они пролили крови. Сколько еще прольют. Когда я сюда ехала, я еще понимала, что к чему в этом мире.
— Ты ведь и сама хотела многое изменить, когда попросила уничтожить всех гальтов.
— Да, Маати. Да. Чтобы предотвратить все то, что сейчас происходит. Чтобы наш мир остался прежним.
Она плакала, хотя по голосу это было незаметно. Слезы просто катились у нее по щекам, а она металась из угла в угол, как птица в клетке.
— Я не знаю гальтов. Я их не люблю. Пусть все они умрут, мне все равно. Но что с нами будет? Что будет с ним? Что уже стало с нами?
— Тяжело, правда? Когда нечем себя отвлечь. Так всегда бывает. Раньше ты заботилась о целом городе, а теперь все позади. Остается только ждать. И я тоже это пережил. Если бы у меня не было работы с пленением, я и сам потерял бы голову.
Лиат остановилась, сплетая пальцы, не зная, куда деть руки от волнения.
— Не могу так больше. Все время жду, что все вернется. Что мы поедем в Сарайкет и снова займемся делами. Будем вспоминать это страшное время, как неурожайный год.
— Назад пути уже нет.
— Что же с ним будет?
— С ним? Ты думаешь только про Найита? Только о нем волнуешься?
Слезы все текли по щекам Лиат. В ее улыбке соединились радость и печаль.
— Он мой сын. О ком еще мне думать?
— С ним все будет хорошо, – сказал Маати и сам услышал в своем голосе уверенность. – Мы остановим гальтов. Я остановлю. Наши дети выживут, а их – погибнут. Нам не придется голодать, а им придется. С Найитом все будет хорошо. Когда все закончится, он покинет Оту-кво. Поедет с тобой, потому что в Сарайкете у него остались жена и сын, а он не такой человек, чтобы их бросить.
— Не такой? – спросила она с мольбой в голосе.
— Если Ота его отец, тогда посмотри: он пожертвовал свободой и гордостью, чтобы защитить Даната и Эю. Если он мой сын: я до последнего хотел быть с вами. Это ведь ты ушла.
— А если он мой сын? Как он тогда поступит?
— Тогда он будет прекраснее всех живущих и останется таким до глубокой старости. И будет любить своего ребенка так же, как ты любишь его. Глупый вопрос.
Лиат не могла удержаться и рассмеялась. Маати встал и взял ее за руки. Она вся пахла слезами – влагой, солью, плотью. Словно кровь, только без запаха железа. Он поцеловал ее в макушку.
— Все будет хорошо. Я знаю, что делать. Семай мне поможет. Ота выиграл для нас время. Беда пройдет стороной.
— Не пройдет, – прошептала Лиат ему в плечо, а потом добавила с надеждой и как будто сдаваясь. – Но пусть она случится с кем-то другим.
Они стояли и молчали. Маати чувствовал тепло ее тела. За все эти годы они столько раз держали друг друга в объятиях. С вожделением и стыдом, с наслаждением и любовью. В печали. Даже когда злились друг на друга. Он помнил ее на ощупь, по звуку дыхания, по тому, как ее рука обвивала его плечо. Никто в мире не знал его так, как она. В их жизни было то, чего не мог разделить с ними Ота: дни в Сарайкете и то, что случилось потом. Большие события – рождение Найита, гибель Хешая, их расставание – и маленькие происшествия. Маати помнил, как Лиат отравилась крабовым супом и он хлопотал, разрываясь между ней и рыдающим Найитом. Как в Ялакете у печи огнедержца они бросили полоску серебра музыканту с флейтой. У того еще была ученая собачка; она танцевала под музыку. Какой была осень в Сарайкете в пору их молодости.
Когда она уедет, не с кем будет обо всем этом поговорить. Она вернется на юг, а он станет новым даем-кво, и некому будет напомнить ему о драгоценных мгновениях. Тем дороже они становятся. Тем драгоценней Лиат.
— Я не дам тебя в обиду, – сказал Маати. – Не бойся. Я всех нас не дам в обиду.
За дверью послышались торопливые шаги, и Лиат вздрогнула, отпрянула. Он ее отпустил, но продолжал держать за руку. Хотя бы еще мгновение. В дверь настойчиво постучали.
— Маати-кво! – позвал Семай.
— Входи, входи. Что такое?
Щеки у поэта раскраснелись, глаза были широко раскрыты. Он запыхался и не сразу смог заговорить.
— Хай зовет вас к себе, – задыхаясь, вымолвил Семай. – Синдзя вернулся.