Нулевое эхо

Есть работа, о которой не говорят вслух. Оперативники спускаются в заброшенные объекты, чтобы «зачистить» фантомов — петли памяти, застрявшие между жизнью и смертью. Их упаковывают в резервуары и отправляют в хранилище. Всё строго по протоколу.

Вера — лучшая в бригаде. Она знает правила: фантомы не видят живых, не реагируют на присутствие, не смотрят в ответ. Но однажды она встречает девочку, которая нарушает все законы. Которая смотрит на неё. Которая ждёт.Этот контакт ломает привычную реальность. Теперь Вере предстоит усомниться не только в протоколах, но и в себе. Кто эта девочка? Почему только она её видит? И что, если ответ изменит всё — включая саму суть того, кого мы называем живым?

«Нулевое эхо» — холодный, атмосферный триллер о границах реальности, профессиональной деформации и цене, которую платишь, когда перестаёшь верить очевидному. Для тех, кто любит мрачную прозу и истории, где грань между мирами стирается, стоит только приглядеться.

Юлия Карелина

Глава 1. Протокол зачистки

Глава 2. Отчёт без объяснений

Глава 3. Красная лента в вагоне

Конец ознакомительного фрагмента.

Юлия Карелина

Нулевое эхо

Глава 1. Протокол зачистки

Спуск занял семь минут.

Я считала пролёты на автомате — старая привычка, ещё с первых заданий, когда лестничные марши казались важными. Теперь считаю просто потому, что привыкла считать, и цифры сами укладываются под шаги. Двадцать две ступени, поворот. Двадцать две, поворот. Где-то на четвёртом пролёте флуоресцентная лампа начала мигать с той ленивой неравномерностью, с которой мигают лампы везде, где люди давно перестали следить за электрикой. Свет падал рывками — жёлтый, темнота, жёлтый, темнота — и на облупленную стену ложилась моя тень, которая никак не могла решить, есть она или нет.

Внизу пахло пылью и металлом. Не ржавчиной — именно металлом, холодным и чуть влажным, таким, каким пахнут монеты, зажатые в кулаке до испарины. Ещё — чем-то кисловатым, отдалённым, что ни с чем конкретным не связывалось, но которое я знала. Я знала его с первого задания и так и не придумала ему названия. Просто запах закрытых мест, где воздух давно потерял ориентиры и стоит неподвижно, как вода в непроточном водоёме.

Вентиляция гудела. Она гудела здесь всегда — это я вычитала из паспорта объекта, который просматривала в автобусе, положив планшет на колени. Станция была законсервирована в двенадцатом, технические системы отключены не полностью, шахты вентиляции так и остались живыми — то ли по забывчивости, то ли по какой-то логике городских коммуникаций, которую я никогда не понимала и не стремилась понять. Гул был ровным, низким, почти приятным. Фоновым. Таким, на который мозг перестаёт обращать внимание через несколько минут и потом замечает только его отсутствие, как замечают вдруг остановившиеся часы.

Я поставила кейс на бетонный пол и раскрыла.

Костюм лежал аккуратно, как всегда. Я сама укладывала его вчера вечером — ритуал такой же старый, как счёт ступеней. Проверка перед укладкой, укладка, проверка после. Если в промежутке что-то менялось, значит, менялось не в костюме, а в голове, и это уже совсем другая проблема.

Надевать его я научилась быстро. Восемь минут в самом начале, сейчас — меньше трёх, если не спешить. Перчатки сначала — левая, потом правая, потом зафиксировать манжеты до тихого щелчка. Поверх перчаток — наручники-соединители, без которых визор не активируется: защита от случайного включения вне объекта. Куртка. Шлем. Защёлкнуть забрало.

Мир сразу стал тише.

Это всегда так — первые секунды в костюме дают странное ощущение ваты в ушах, хотя акустика не меняется, микрофоны в шлеме работают честно и передают каждый шорох. Дело в другом. Психологическое, наверное. Граница закрылась.

Я потянулась к аппарату.

Он был старше меня в профессии — эта модель выпускалась ещё до стандартизации, с угловатым корпусом из серого пластика и рукояткой, которую кто-то в своё время обмотал изолентой. Изолента давно задубела и местами отслоилась хрупкими краями, но я не меняла её: менять изоленту на рабочем аппарате казалось бессмысленным, как красить стену в доме, который собираешься сносить. Аппарат работал. Этого было достаточно.

Резервуар — прозрачный цилиндр размером с термос, только чуть шире — я вставила и провернула до щелчка. Проверила уплотнитель подушечкой большого пальца. Щёлкнула кнопкой питания и подождала, пока дисплей на рукоятке не показал зелёный. Давление в норме. Всасывающий канал чистый. Ёмкость резервуара — стандартная.

Мне вдруг подумалось — без особой причины, просто подумалось, — сколько таких резервуаров сейчас в хранилище. Я не знала точной цифры и никогда не пыталась узнать. Тысячи, наверное. Может, больше. Стеллажи в несколько рядов, климат-контроль, опечатанные двери с пломбами. Каждый резервуар — прозрачный, как этот, и внутри каждого что-то есть, хотя снаружи это что-то не видно невооружённым глазом. Мне объясняли в начале, что хранилище — это правильно. Что там им ничего не грозит. Я тогда не уточняла, что именно может им грозить и в сравнении с чем хранилище лучше.

Теперь тоже не уточняла. Некому было.

Я подняла взгляд и включила визор.

Перрон развернулся передо мной в два слоя.

Первый слой — то, что есть на самом деле. Бетонный пол в трещинах, по которым кто-то когда-то прошёлся монтажной пеной — давно, судя по тому, что пена уже сама начала крошиться жёлтыми хлопьями. Несколько скамеек с облупленной краской. Старые плакаты на стенах, выцветшие до нечитаемости, с полосами разводов от старой сырости. Рельсы в пыли.

Второй слой — то, что здесь осталось.

Их было пятеро. Трое на перроне, двое у дальнего выхода — там, где лестница уходила в ещё одну трубу, теперь забитую. Все пятеро двигались.

Мужчина у ближней скамейки наклонялся, подбирал что-то с пола, выпрямлялся, смотрел на ладонь. Потом опускал руку — медленно, как человек, которому некуда торопиться. И снова наклонялся. Я не различала, что он подбирал: слишком далеко, да и не важно. Важно было то, что он делал это снова и снова, с одинаковой скоростью, с одинаковым углом наклона, с одинаковым взглядом на ладонь. Петля была чистой — без сбоев, без заиканий. Длинная, спокойная.