Страница 83 из 180
– Ну, знаешь, сколько бы вас тут, Артёмов Сергеевичей, ни развелось, сын у меня один. И ещё.
– Что?
– У той частушки было окончание. Помнишь?
– Нет.
– Мне конец больше нравится. Мама пела: «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем». А подруги ей хором отвечали: «А смерть пришла, меня не нашла – мы гулять ушли с милым до зари».
Пока беглецы отдыхали, Джамбул отлучился на охоту. Сказал, что выстрелит в последний раз, – осталось не так много сухих патронов, да и Нагибины могли ошиваться поблизости, не стоило лишний раз указывать им своё положение.
Родители и Тюрин лежали на траве. Папа обсуждал с профессором, сколько процентов они получат от золота, если сдадут его властям, сколько вообще может стоить сокровищница Дёмина и как её выносить из Саян. Мама дремала, и Артём решил прогуляться – надеялся где-нибудь поблизости встретить Солонго.
Через редкий ельник он вышел на заваленную выворотнями площадку. Почва здесь была неглубокой, и сильный ветер опрокидывал самые тяжёлые, прогонистые деревья. Чуть дальше начинался каменистый подъём. Артём не захотел к нему приближаться, зная, что в подобных местах встречаются змеи, и отправился назад, дугой возвращаясь к биваку.
В лесу кричали птицы. Попадались и такие, кто действительно пел. Серая варакушка с оранжевой грудкой и вздёрнутым хвостом громко выдавала своё «уа-та-та-таица» – пискливое, будто нацарапанное кончиком иглы. Вслед ей жёлтая лощёная иволга мягким голосом тянула «фи-ту-фи-виу» – тёплый, приятный звук, словно извлечённый из большой глиняной свистульки. Хуже всех пели сверчки – невзрачные птички с бледным клювом, серым брюшком и тёмными крыльями. Они кричали на два голоса: один напоминал дребезжание высоковольтных проводов, натужное, каким оно бывает в сильный туман, а другой напоминал шум офисного вентилятора, который начинается, если просунуть к лопастям карандаш.
Артём прислушивался к таёжному гомону с особенным интересом. Вчера мама сказала ему, что для животных звуки – как для людей мимика. Голосом животные выражают эмоции. Артём теперь пытался понять значение каждого из голосов, старался угадать, где иволга жалуется на строптивость гусениц, а где варакушка причитает об излишней переменчивости погоды.
Раздавшийся неподалёку выстрел отвлёк Артёма от птиц. Наверное, Джамбул нашёл добычу. Нужно было возвращаться.
На серых камнях небрежными мазками лежал шершавый оранжевый лишайник. Между валунами росла сухая трава, из которой высокими перископами поднимались колокольчики – бурые, словно обгоревшие тростинки оканчивались фиолетовым рупором. Чуть в стороне светлела прогалина, поросшая сизыми помпонами скабиозы, а на закрайках прогалины сидела Солонго.
Артём её сразу заприметил. Монголка и не пряталась. Артём задумал её напугать, отчего шёл крадучись. Мягкая земля бережно скрадывала его шаги. Приблизившись, остановился. Понял, что Солонго, обхватив ноги, прижав лицо к коленкам, плачет. Артём меньше всего ожидал увидеть такую картину, поэтому растерялся, почувствовал себя неловко. Не знал, утешить ли Солонго или постараться так же тихо уйти.
Она подняла голову, но посмотрела не на Артёма, а куда-то за его спину. Артём обернулся и увидел гиганта-монгола. Тот стоял метрах в десяти. С ружьём на плече. С топором на поясе. Артём отступил на шаг.
Джамбул застыл каменным изваянием, не шевелился. Только на шее у него пульсировала большая, толщиной с палец вена. Артём повернул голову к Солонго, но она исчезла. Должно быть, убежала в лес. Когда Артём опять посмотрел на Джамбула, тот уже неторопливо шёл в сторону лагеря. Наклонившись, на ходу подобрал тушу кабарги – крепкой хваткой сдавил ей шею и поволок по траве.
Солонго так и не вернулась. Пришлось идти к родителям – по оставленному монголом кровавому следу. Артём старался не вспоминать слёзы Солонго. Понимал, что многого не знает о Джамбуле и его дочери. У них явно были свои тайны, которые, подозревал Артём, ещё могли сказаться на успехе экспедиции.
После обеда выдвинулись в путь.
Лес поредел. Среди елей встречались останцы – они торчали, будто рахитичные клыки огромных животных, источенные, окружённые рыхлой десной осыпи. Слева над лесом всё выше поднималась гора – не такая высокая, как горы на юге, но крепкая, покрытая желваками валунов. Тысячелетний великан, кожа которого растрескалась курумами
34
[Куру´мы – скопление горных пород (глыб, валунов, скальных сломков и т. п.).]
, покрылась старческими пятнами лишайников.
Артём заметил, что Солонго положила к одному из останцов маленький короб из берёсты, который сама же только что сплела. Хотел тайком осмотреть его, но так и не решился. Приблизился к монголке. Не успел ни о чём спросить, она сама ответила:
– Тут живут злые духи. Очень старые и очень злые. Я оставила им подношение. Чтобы они забыли о вашем приходе. Чтобы никогда не вспоминали ваших лиц.
–
Ваших
? О себе ты не беспокоишься?
– Нет.
Артём подождал, надеясь, что монголка как-то объяснит свой ответ. Но она молчала.
– А что духи сделают? – спросил Артём.
– Отнимут вас у меня.
– Как?
– Если с тобой может случиться какая-то беда, они сделают так, чтобы эта беда случилась. И твоё назначение изменится.
– Понятно, – буркнул Артём, показывая, что на самом деле ничего не понял.
Как бы там ни было, здешний лес действительно показался Артёму болезненным, затаённым. Идти было несложно, но все молчали, чувствуя древнюю утомляющую тяжесть. Вдыхали её с воздухом, глотали с водой лесных ручейков. Хотелось скорее выбраться отсюда – куда угодно, хоть назад, на болотистую низменность.
Начался подъём, поначалу пологий, затем резкий. На крутых участках беглецы подтягивались от одной берёзы к другой, хватались за корни и кусты, на коленях карабкались по голым обсевкам. Взобравшись на несколько шагов, останавливались, отдыхали. Постепенно подъём сгладился, перелесок закончился, и березняк теперь встречался лишь редкими островками.
Из чёрной гальки торчали цветущие уродцы – горноколосники. Будто вытянутые бородавки со множеством волосков и наростов. Их зеленоватый, почти неразличимый стержень был покрыт розовыми волдырями бутончиков. Раскрываясь в пять лепестков, они показывали гниловатую сердцевину и слабенькие ресницы. Когда исчез последний горноколосник, начался горный луг разноцветья, и тягучее, томительное чувство отступило.