Страница 84 из 180
Все разом заговорили, стали что-то обсуждать, шутить. Ни Артём с родителями, ни Тюрин не смогли бы как-то объяснить испытанную тяжесть. Разве что профессор сказал бы что-то о магнитных полях и рудных залежах под землёй.
Долина сузилась. Её теснее обступили скальные щёки. Экспедиция пошла вдоль русла горной речушки – мелкой, но шумной, задорно плескавшейся на порогах. Заночевали на её берегу, а с утра продолжили путь.
Лощина углубилась, перешла в узкий извитый каньон. Беглецы понимали, что, застряв между прижимами
35
[Прижи´м – отвесный скалистый берег на излучине реки.]
, окажутся в тупике и вынужденно вернутся к луговой долине, чтобы оттуда штурмовать очередной перевал, не такой высокий, но весь заваленный курумами и уводящий в горные лабиринты гольцов. Артём чаще поглядывал на вершины скальных щёк. Наверху, у сáмого обрыва виднелись деревья. Там шумела тайга: качались кроны, цвели колокольчики и борщевик, гнулись тяжёлые от ягод ветки смородины, ветки дикой жимолости, в безлюдье пробегали животные. Здесь же, в расщелине, всё было мертвенным. На обрыве, зацепившись ветками за кусты и упёршись в каменные террасы, висели сушины, будто нарочно сброшенные сюда на погребение. Между камнями береговой полосы всё было усыпано снулым мусором таёжной жизни: кусками коры, пожухлым валежником, берёстой, комками дёрна.
Каньон до того стеснился, что тут не нашлось бы даже нормального места для бивака. Пахло древесной прелью, раскисшими грибами и старыми листьями. Солнце заглядывало сюда лишь в полуденные часы, так что в ущелье ничто не просыхало – медленно гнило. Только сама речка журчала весело, по-летнему радостно гомонила на порогах, обещала, что вскоре теснина закончится, выведет в прежнее раздолье. Речному грохоту было не подняться до таёжных просторов наверху, и он весь бился тут, на дне, от одной стены к другой, усиливал себя своим эхом.
Папа поглядывал на Джамбула. Наверное, ждал, что проводник в любой момент остановит экспедицию, предложит возвратиться по каньону в поисках другого пути, и готовился высказать ему своё возмущение тем, что монгол первым делом не послал в разведку собственную дочь, но скалы неожиданно расступились. Каньон расширился. Его стены помельчали, осели земляными насыпями, потом вовсе перешли в невысокие яры. К вечеру экспедиция оказалась в глухом хвойном лесу.
Прошли давно остывший курунг
36
[Куру´нг – гарь, место, обнажившееся после лесных пожаров.]
и выбрались на галечное плато, чуть возвышавшееся над тайгой и позволявшее оглядеть стоявшие невдалеке сопки – совсем как те, что изобразил Дёмин.
Артём и Солонго приостановились возле назёма
37
[Назём – помёт животных.]
.
– Это чей?
– Лосиный, – промолвила монголка и пошла дальше в поисках ручья.
Нужно было для ужина зачерпнуть воду в берёстовые котелки.
Витиеватые полосы стланика делили плато на множество мелких, посыпанных галькой прогалин. Под ботинками хрустел сухой валежник. Здесь действительно жили сейчас отлучившиеся лоси. Кедровый лабиринт образовал множество отдельных комнат, залов, коридоров. Артём заглядывал в смежные закутки, где неизменно попадались лежанки и свалы назёма: чёрным лежал свежий, а выцветшим и коричневым – старый.
Никого из здешних жителей беглецы не увидели. Лишь бурундуки, выставляя полосатые спины, пробегали по осиновым колодам. И всё же Джамбул увёл всех обратно в лес, не желая сталкиваться с лосями, если те задумают вернуться ночью.
Костёр развели в глубокой яме, смастерили для него навес из лапника. Возле потайного огня греться было неудобно, но никто не спорил: все понимали, что безопасность важнее любых удобств.
Папа, лёжа на спине, закинув руки за голову, в тишине заговорил:
Я и думать забыл про холодную ночь.
До костей и до сердца прогрело.
Всё чужое умчалося прочь,
Будто искры в дыму, улетело.
Ярким светом в лесу пламенеет костёр,
И трещит в нём сухой можжевельник.
Точно пьяных гигантов столпившийся хор,
Раскрасневшись, шатается ельник.
Артём с удивлением посмотрел на папу. Наверное, дедушка был прав, когда говорил, что человек проявляет себя настоящего, когда устал:
– Не в опасности, не в радости – это сказки. Никогда человек в опасности не бывает настоящим. Что там настоящего? Всё искажено страхом. Тут нужны опыт, выносливость, твёрдость мысли и дела. При чём тут истинное лицо человека? Никогда этого не понимал. Была у меня знакомая, геолог. Жила с мужем лет пятнадцать. И вот впервые сходила с ним в поход. Ну, встретили медведя. Муж запаниковал, побросал всё и на дерево полез. И что? Она на развод подала. Говорит: «Не могу с ним больше жить. Увидела, какой он на самом деле…» Глупости какие. Он, значит, должен был броситься на медведя, чтобы её спасти. То есть пятнадцать лет счастливой жизни – это так, не в счёт, а минутный страх – великая трагедия? Не-ет, человек показывает настоящее лицо, когда устал от долгого дела. Вот тут он одним только словом, взглядом может выразить себя всего, какой он под одеждами своей красоты, учёности, своего страха или самомнения.
«Может, и папа на самом деле такой? – улыбнулся Артём. – Смотрящий в вечернее небо и читающий стихи?»
Весь следующий день ходили в разведку. Из долины открывалось множество ходов, и какой из них выбрать, никто не знал. В лагере оставался только профессор Тюрин, заявивший, что от него будет больше толку, если он как следует отдохнёт и выспится. Глядя на его осунувшееся лицо, никто не стал возражать.
Вечером Солонго сказала, что с одной из сопок вдалеке просматривается озеро со скалой в центре. Скала едва ли напоминала ту, что нарисовал Дёмин, однако с такого расстояния деталей было не разглядеть.
Утром сходили на сопку все вместе, предварительно утоптав, забросав валежником стоянку, словно могли обмануть следопыта Очира. Озера разглядеть не удалось, его заволокло туманом, но Джамбул доверял дочери и повёл экспедицию в указанном ею направлении.
Пришлось больше суток блуждать, опускаться в расщелины, подниматься по сыпучим ярам, продираться через заросшие дедовником
38
[Дедóвник – колючие травянистые растения, а также густые заросли кустарника.]