Страница 24 из 180
Фёдор Кузьмич не то улыбнулся, не то оскалился. Глаза его сузились, он даже чем-то стал похож на бурята. Шрам на лице исказился, потемнел. Сам егерь сгорбился, вытянул шею, затем приподнял полы энцефалитки и тельняшки. На боку у него виднелась наколка росомахи: ощеренной, выпустившей большие когти.
– Росомаха… Это она вас?
– Что?
– Ну… шрамы.
– Нет. Шрамы – от медведя.
– На охоте?
– Нет. Собирали ягоду. Юра и Слава ещё маленькие были. Обирали кусты, а там мишка сидел. Если б я промедлил, он бы их задрал. А так я прыгнул между ними и напугал медведя. Он только махнул лапой, едва задел меня. А мог бы всю голову снять.
Егерь весело рассмеялся, сразу утратив грозный вид:
– Это наша с тобой тайна. И нож отцу не показывай. У мужчины должна быть своя сталь. Для неё обязательно придёт время.
– Не бери оружие, если не готов однажды им воспользоваться, – прошептал Артём.
– Именно так. Это тебя дедушка научил?
– Нет. Папа.
Фёдор Кузьмич ничего не ответил. Подмигнул и как-то просто, не пошевелив ни руками, ни ногами, выслал коня вперёд. Тот затрусил чуть быстрее, нагоняя голову экспедиции.
Обходной горный путь оказался несложным, и Сергей Николаевич уже не сомневался в правильности своего выбора. Речка в нынешнюю пору была иссушена до половины уровня, и кони легко шли по сухому бечёвнику
14
[Бечёвник – береговая полоса, обнажающаяся вдоль реки после спада половодья.]
. Среди гнили старого ветроповала встречались кустики цветущего ревеня: большие лопуховые листья казались оборками пышного платья, над которым вздымался высокий напудренный парик из крохотных светло-жёлтых кудряшек. Погода оставалась ясной, только облаков прибавилось. Они лежали плотными валиками, будто волоки после гигантской ватной косьбы.
С восточных скал за тонкой вереницей всадников наблюдал курганник. Издалека хищная птица напоминала суслика, вставшего навытяжку, с чёрным раздутым плащом на спине. Если бы не чернота его плаща, курганника можно было бы перепутать с каменным выступом или даже каменной грудой обо
15
[Обó – культовое сооружение у народов Азии, которое чаще всего представляет из себя столбик или кучку камней и располагается возле дорог, на возвышении.]
.
Экспедиция теперь шла по узкой долине, между вылинявшими, словно старое сукно, горными откосами.
– Там! – крикнул Баир.
Сергей Николаевич, подстегнув лошадь, нагнал погонщика. Увидел впереди каменистое побережье озера Ишхэн-Ехе-Нур.
– Правее. Вон, возле останцá, видите?
Присмотревшись, Сергей Николаевич различил жёлтое пятно.
– Палатка!
– Да, палатка, – кивнул Баир.
– Кого это занесло в такую глушь?..
Подъехав к останцу, Сергей Николаевич увидел оборудованный лагерь: кострище с разбросанными котелками, два распиленных и успевших затрухлявиться сухостоя. Людей поблизости не нашлось, да и весь лагерь выглядел брошенным. Тент палатки провис на дугах, вход в тамбур вовсе хлопал незакреплёнными полами.
Минутами позже Сергей Николаевич уже мчался назад. Мелькнувшее подозрение полностью себя оправдало. Лагерь давно пустовал. И принадлежал не кому-то, а старику Корчагину. Нашивка на подгнившем рюкзаке не оставила сомнений: «д. г.‐ м. н. В. К. Корчагин».
Глава девятая
Пропажа
Находка удивила и насторожила. Сергей Николаевич запретил кому-либо приближаться к лагерю Корчагина, хотел всё осмотреть самостоятельно. Марина пренебрегла его запретом, подошла к кострищу. Дальше идти не решилась. В глазах у неё заблестели слёзы. Она свыклась с гибелью отца, и всё это путешествие, хоть и непосредственно связанное с его именем, казалось ей чем-то несущественным, больше необходимым мужу для очерков в газете, но тесно переплетённые обида, отчаяние и чувство собственной беспомощности теперь поднялись в ней с новой силой. Сергей Николаевич видел это, однако помочь жене ничем не мог.
Палатка и лагерь простояли здесь с прошлого года. Свежих следов, кроме звериных, поблизости не было. Сергей Николаевич рассудил, что тут и окончился последний поход Корчагина, а поблизости они непременно найдут его истлевшие останки. «Старик поставил палатку. Отошёл от неё. Встретил медведя. Не успел выстрелить – или выстрелил, но только раззадорил хищника и в итоге погиб в его лапах. Отправился один, без проводника, значит, и на помощь ему поспеть никто не мог. Или утонул в озере. Решил искупаться в жаркий день, а вода тут ледяная, вот сердце и не выдержало. Допустим, что так… Или поднялся на скалу, чтобы увидеть дальнейший путь, оступился и разбился на камнях. Нет, глупо. Он уже ходил здесь, значит… А что, если стоянку он сделал ещё в первый раз, когда шёл с проводником? Вряд ли». Сергей Николаевич обошёл лагерь и замер. Все придуманные им версии разом осыпались в труху.
– Мда… – протянул он.
Тент палатки был вскрыт. Широкий, размашистый разрез. «Что бы это значило?»
– Что там? – тихо спросила Марина.
– Подожди. Я сейчас.
Марина задрожала. Конечно, подумала, что муж увидел тело Виктора Каюмовича и не хочет признаваться.
– Там… там отец?
– Марин, успокойся, нет тут никого. Палатка пустая, только…
– Что?
– Только в ней лежит рюкзак. И вещи. Спальник, куртка.
Внутри беспорядок. «Здесь кто-то порылся. Но ничего не взял. Интересно».
Баир, не дожидаясь распоряжений, повёл лошадей к озеру. Нужно было готовиться к ночёвке. Погонщик понимал, что встать вблизи от заброшенного лагеря никто не захочет, поэтому выбрал местечко на берегу в километре отсюда. Ринчима и Юра Нагибин пошли вслед за ним – помогать с обустройством бивака. Марина по-прежнему томилась возле кострища, не осмеливаясь приблизиться к палатке. Чуть поодаль стояли Артём, Слава Нагибин и Джамбул. Фёдор Кузьмич сидел на бревне под отвесной скалой. Солонго нигде поблизости не было.
Тюрина находка не заинтересовала. Он сейчас занимался своим чемоданом – увидел, что тот сбоку весь покрылся лошадиным мылом. Тюрин пальцем брезгливо снял с ручки чемодана густую пену, перемешанную с шерстью, убедился, что она омерзительно пахнет, и принялся тереть чемодан платком, словно испугавшись, что запах просочится внутрь, до самых вещей.
«Как странно. Всё на месте. Верёвки, ботинки… Даже экспедиционная сумка тут – уж с ней-то Корчагин не расставался. Чудак, даже дома спал с сумкой в обнимку. Говорил, что это по походной привычке. А тут она валяется среди вещей… Нет только ружья».