Страница 149 из 180
Тюрин с опаской попробовал первую из ступеней. Спуск сузился. Стены и свод, бугристые, с глубокими трещинами, были покрыты холодной слизью. Как и подозревал профессор, ступени, явно выдолбленные тут не одну сотню лет назад, также затянулись слизью. Опереться было не на что, а трогать стены Тюрин не хотел и боялся поскользнуться. Остановился, пытаясь высветить каменную лестницу. Ничего не увидел. Свет быстро слабел, рассеивался, будто ниже начиналась дымка.
– Любопытно… – протянул Тюрин.
Оглянулся назад, к червоточине, облицованной белым нефритом, и охнул. Там стоял один из урухов, совсем не похожий на воинов, которых раньше видел профессор. Вместо доспехов из оленьей кожи на нём висела цельная медвежья шкура. Голова медведя капюшоном покрывала макушку. Лицо было вымазано сажей, Тюрин не видел даже глаз.
– Сын Чёрных медведей, – прошептал профессор.
Подумал, что видит Олохоя. Толжанай упоминал о нём.
Мудрейший. Великий ол.
Шаман, может, и мудрейший, однако стоял на месте, боялся подойти к спуску.
– Суеверный дурак, – усмехнулся Тюрин. – Нашим легче.
Профессор понял, что преследовать его никто не собирается.
Всматриваясь в ступени, он шагнул вперёд. Туман вокруг сгустился. Фонарь едва выхватывал пространство в два-три метра. Нефритовая червоточина отдалилась, сделалась едва различимой. Стоявший в ней шаман теперь казался обыкновенным истуканом.
– Ну и хорошо, – прошептал Тюрин, надеясь ободрить себя звуком собственного голоса.
К его удивлению, ступень оказалась нескользкой. Слизь упруго приняла ботинок профессора.
Сзади послышалось бормотание. Прислушавшись, Тюрин различил малопонятные слова:
– Гуар адир адор. Аваа Гуир.
– Какая чудесная архаика. – Профессор решил, что шаман насылает на него заклятие – надеется остановить чужака, осмелившегося проникнуть в главное святилище урухов. Такое предположение польстило Тюрину. Он подумал, что с этого эпизода начнёт книгу об Урух-Далх. Тут было что-то печальное и аллегоричное.
«Пустые звуки, отголоски древних традиций не могли остановить дыхание современности», – формулировал Тюрин и неспешно спускался ступень за ступенью.
«Ритуальные знаки, прежде одним своим видом подчинявшие сознание людей, заставлявшие их теряться в экзистенциальной агонии, теперь были не властны остановить представителя более развитой цивилизации».
«Шаман-урух, искренне веривший в могущество своих виршей, не догадывался, что современный человек готовится обессмертить его имя, вписать его историю в общий каталог человеческой истории, а значит – возвеличить, сделать предметом всеобщего внимания и восхищения. Ведь любые отголоски дикости, из которой мы вышли, достойны пристального изучения и подробной каталогизации».
«Видя, какой путь проделал человек из племенной дикости к вершинам познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости».
Проговаривая всё это, профессор посмеивался. С такими мыслями спускаться было спокойнее. Не пугал даже окрепший туман, от которого слизь теперь оседала на одежде самого Тюрина.
Фёдор Кузьмич забыл про Марину Викторовну. Не заметил, как она в последние минуты, прячась в полумраке, кралась в его сторону. Будто раненая, загнанная в угол волчица, собирала последние силы. Не видела ничего, кроме руки, сжимавшей револьвер. Не слышала ничего, кроме угроз её мужу. Боялась лишь нечаянным звуком привлечь к себе внимание.
– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – прокричал егерь, готовясь выстрелить в Сергея.
Марина Викторовна бросилась вперёд. Она не владела телом. Не знала, что делают руки и ноги. Не понимала, как ей удалось подпрыгнуть так высоко. Тело, утомлённое, разбитое, действовало само. Для Марины Викторовны только мелькали тёмные картинки.
Она схватила егеря. Невольно задела локтем Солонго. Вцепилась пальцами егерю в лицо. Увидела, как ногти расцарапывают ему брови, нос. Грохнул выстрел. Удар по голове оглушил, но Марина Викторовна не ослабила напор. Наугад выбрасывала руки в стороны. Почувствовав близость грязной грубой кожи, всей силой вцепилась в неё зубами. Ещё один удар лишил её чувств.
Солонго вырвалась. Затаилась поблизости. Нащупала лежавшую на камнях плеть.
Егерь весь сжался. Взвыл, прижимая к животу почерневшую руку. Шапка упала. Обнажила щетину рыжих волос и шрамы на макушке.
Рассвирепев, давясь проклятиями, Фёдор Кузьмич направил револьвер на лежавшую без чувств маму Артёма. Сергей Николаевич и Чартымай разом сорвались с места. Но они стояли слишком далеко. Сухой свист кожаной струны – плеть. Правую руку егерь прикрывал телом, и Солонго не могла выбить револьвер, но ударила по другой, обожжённой руке.
Истошный, усиленный многократным эхом крик Фёдора Кузьмича. Плеть рассекла его прогнившее чернотой предплечье. Из-под густого гноя показалась белоснежная кость. Крови не было.
Артём, подоспев раньше остальных, запрыгнул Фёдору Кузьмичу на плечи. Вцепился ему в уши. Коленями сдавил шею. Егерь закрутился на месте, попытался сбросить Артёма. Размахивая револьвером, стрелял, пока в барабане не закончились патроны, но и потом щёлкал курком впустую. Попробовал стряхнуть с себя Артёма, не удержал равновесие и вместе с ним повалился на пол.
Артём стукнулся лбом о камень. На глаза брызнула кровь. Но это только раззадорило его. Он выхватил нож. Замахнувшись, ударил. Понял, что промазал. Лезвие с искрами скользнуло по камням. Фёдор Кузьмич продолжал извиваться. Видел, что приближаются папа и Чартымай. Зарычал, но его рык оборвался. Второй удар Артёма был точным. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. С клеймом коня, вставшего на дыбы. Всё возвращается.
Артём через рукоятку прислушался к последним ударам сердца Фёдора Кузьмича. Егерь пробовал что-то сказать, но только хрипел. Из его рта пузырями выходила кровь. Фёдор Кузьмич вздрогнул последней дрожью и замер. Вместе с ним замер и Артём.
Он ещё долго не мог отпустить рукоятку ножа, ослабить хватку ног, которыми обвил грудь и спину егеря. Наконец обмяк. Встал и, пошатываясь, отошёл к стене. Упёрся в неё и только тогда заметил, что все смотрят не на поверженного Фёдора Кузьмича, а куда-то в сторону. Потерянный, поникший папа. Опустившийся на колени Чартымай. Очнувшаяся после падения мама. Они смотрели на Солонго, лежавшую среди камней.
– Нет… – прошептал Артём.