Страница 150 из 180
Профессор почувствовал, что стены, свод и ступени опять стали гладкими, отшлифованными. Он приближался к цели. Туман так сгустился, что фонарь не пробивался через него и на полметра, только удерживал вокруг Тюрина вязкий световой кокон.
Спуск закончился.
Перед профессором открылся новый проём, не защищённый Стражами, в отличие от того, что выводил в нефритовую червоточину, но затянутый чёрными растениями.
– Плющ? – приглядевшись, растерянно прошептал профессор.
Он протянул руку. Хотел коснуться чёрного листочка. В последний момент отдёрнул руку. Решил не рисковать.
Заглянуть в проём не удавалось. Свет фонаря не проходил через него.
Тюрин прислушался. Ему показалось, что бормотание шамана продолжается и настигает его даже здесь, в недрах горы. Нервно хохотнув, Тюрин провёл языком по нижней губе и тут же сплюнул – губы обметала горькая слизь. Густая слюна повисла на подбородке. Профессор стал брезгливо тереть его рукавом и перепачкался ещё больше.
Увидел, что под ногами суетятся чёрные муравьи. Они выбегали из-под зарослей плюща.
– Нет на вас дихлофоса, – хихикнул профессор.
Пока не осмеливаясь идти в заросли плюща, Тюрин приблизил фонарь вплотную к стене сбоку. Увидел, что она покрыта узорами, совсем не похожими на те, что профессор видел раньше. Другая, более насыщенная, строгая манера. Их явно сделали не урухи.
– Ворон… Большой ворон. Змей. Он… кажется, обвил мощёную дорогу. И дерево. Большое дерево жизни? Что это значит?
В надежде первым из цивилизованных людей нагрянуть в таинственное святилище урухов Тюрин наконец вошёл в проём. Протиснулся через чёрные заросли плюща и сразу ослеп. Фонарь погас. Голову заполнил давящий гул.
Профессор обернулся и позади не увидел проёма. Только мрак. Испугавшись, дёрнулся, выронил фонарь. Тот упал беззвучно, словно канув в бездонную пропасть. Ноги, неожиданно слабые, подвели. Тюрин пошатнулся и заскользил под откос. Раскидывал руки, хватался за что-то липкое. Темнота становилась всё более тёплой и тяжёлой. В какой-то момент все звуки, а с ними и гул в голове прекратились. Профессор замер. В его глазах отразился огонёк далёкого света.
– Не может быть…
Тюрин больше не падал, не скользил. Не чувствовал ни ног, ни рук. Утонул или просто лежал на камнях. Тело пропало. И только тихий огонёк играл в его глазах.
– Не может быть…
Не слышал дыхания. Не слышал своего сердца. Перестал существовать. Лишь далёким эхом угадывал собственный смех – слабый, забытый, оставленный где-то позади.
Чартымай склонился над дочерью.
– Атам, – одними губами прошептала Солонго.
В приступе боли стиснула зубы, побледнела.
– Атам…
Солонго ладонями давила на простреленный живот. Сквозь её пальцы набухала кровь.
– Папа…
– Да, кэс…
Чартымай стоял на коленях. Весь обмяк. Смотрел пусто и уныло.
– Папа. Можно я поплачу?
Чартымай кивнул.
Солонго улыбнулась. Её взгляд смягчился. Из уголков глаз потекли слёзы. Они заструились по запылённым щекам, оставляя светлые извитые полосы.
– Сол, – прошептал Артём, удерживая голову подруги.
– Мне страшно…
Она дрожала. Жизнь, пульсируя, покидала её худенькое тело.
Последние слёзы высохли. Мягкость во взгляде сменилась растерянностью.
– Всё, папа. Я больше не буду. Теперь никаких слёз.
Чартымай не ответил. Он и сам плакал.
Артём чувствовал, как чернота стягивается вокруг Солонго, пропитывает её мир, отравляет всё, что она знала и любила. Осы´пались пеплом далёкие хребты, озёра и даже тайга Восточного Саяна. Померкли белоснежные склоны кальдеры. Осталась лишь пещера, но и здесь с каждой секундой крепли тени – они разливались по стенам густыми пятнами, протягивались к Солонго тонкими щупальцами, обволакивали её.
– Сол… – Артём в отчаянии кусал губы.
Кровь из рассечённого лба ещё сочилась, собиралась на веках липкими каплями.
– Мне страшно, ир, – повторила Солонго, глядя на друга.
– Послушай…
– Я ведь знала…
– Послушай. – Артём приподнял ей голову. Коснулся губами её уха и прошептал: – Я не сказал главного.
– Что?
– В последний раз утаргалжин прилетает к тебе, когда ты умираешь. Когда ты одиноким странником уходишь в холодные пустыни смерти. Птица умирает вместе с тобой, чтобы сопровождать тебя и дальше. Летит рядом. Следит, чтобы ты не заблудилась в последнем путешествии. Помогает найти приют. Там, среди звёзд. И если ты забудешь, кем была, забудешь мир, который однажды видела, и подумаешь, что вокруг ничего нет, только бесконечная тьма, – посмотри на утаргалжина, и вспомнишь, что однажды испытала великое чудо – жизнь. Увидишь всех, кого любила. Почувствуешь тепло человеческого прикосновения. Лёгкий весенний ветер. Услышишь шум дождя. Вспомнишь свой первый солнечный день. И первую грозу. Вся твоя память, всё, что делает тебя живой, – это утаргалжин.
– Но я так и не встретила его…
– Встретила. Просто не сразу поняла. Да и он, кажется, только сейчас догадался, что принадлежит тебе.
Артём вложил в дрожащую руку Солонго дедушкин амулет с пером утаргалжина.
– Он будет тебя ждать. Теперь тебе нечего бояться.
Олохой стоял у проёма, между двумя золотыми Стражами, между своими далёкими прадедами. Смотрел, как темнеют, зарастают чёрным плющом камни белого нефрита. Знал, что время кубулгатов подошло к концу. Давно знал. Задолго до того, как мудрейшие урухи почувствовали изменения. Задолго до того, как заговорила Священная роща. Дети Чёрных медведей должны вернуться. Многие века они сторожили порог своего дома. Теперь нужно сделать последний шаг. Олохой предвидел, что однажды за ними последуют другие. Только печалился, что они сделают это в страхе. Слепые и напуганные. Они даже не поймут, что уходят домой. И не почувствуют, как останавливается их мир. Мир, покинутый Создателем.
Олохой ждал и, когда пришёл Чартымай, повернулся к нему. Окунул палец в пиалу. Провёл красную полосу по лицу Чартымая, положил руку на голову бездыханной Солонго.
– Маир удор наар гор туи, – прошептал Олохой. – Ногро’мо ату-ила. Таи а Наи-Укулус дор. Ногро та анна.
Чартымай закрыл глаза. Прижав к груди дочь, вошёл в темноту проёма. Олохой проводил его взглядом. Когда силуэт саян-мергена исчез, медленно зашагал назад. Золотые Стражи остались в одиночестве. Чёрный плющ уже цеплялся за их основание.
– Мам, – Артём приобнял маму.