Страница 127 из 180
– ложился целиком, с острыми ямками от когтей. Очир никак не мог высчитать возраст зверя. По размеру стопы – взрослый, не меньше десяти лет. По длине шага – совсем юный. Да и шёл он как-то странно: с медвежьей раскосостью, но при этом ровно, почти как человек. Звери так не ходят: петляют, идут там, где человеку пройти неудобно, – через кусты, под низко растущими ветками. Ни разу не встретились все четыре отпечатка сразу, они бы многое рассказали о медведе.
Звериная тропка выводила Очира к лежанкам, устроенным в овраге или под зарослями тальника. Трава здесь была свежепримятой. Следопыт шёл за зверем буквально по пятам, готовился увидеть его за любым из деревьев, но, склонившись над очередной лежанкой, опять насторожился. На сломах трава была зелёной, даже не начала покрываться плёнкой. Её сок не загустел. Лежанка свежая, никаких сомнений. Но она совсем не пахла! Когда медведь поваляется на траве, от неё ещё долго тянет крепким запахом зверинца. А тут – ни намёка.
Очир нашёл клочок шерсти. Медвежья. Но шерсть, как и следы, как и лежанка, ничем не пахла. Очир мотнул головой. Прислушался. Вокруг томилась тишина. Ни единого скрипа или свиста. Ни птиц, ни зверей. Следопыт подумал, что где-то здесь спрятался зловонный источник, придавший воздуху горечь, распугавший зверьё, а теперь обманувший обоняние Очира.
Нужно было возвращаться. Следопыт обещал себе, что пройдёт ещё не больше ста метров и направится назад. Обошёл несколько деревьев. Замер. Остановился на полушаге. И медленно, стараясь не шуметь, взял ружьё наизготовку. В груди спокойно, но как-то уж слишком гулко билось сердце. Очир затаил дыхание. Напряг глаза, боясь, что горький воздух отравил не только его обоняние, но и зрение.
——
– Не согласен, – зевнул Юра.
– Ну смотри… – оживился Слава.
– Слушай, хватит уже.
– Вот как ты отличишь малодушие от умения вовремя затормозить? – Слава отказывался замечать поскучневшее лицо брата. – Вот идёшь по бурелому. И вдруг говоришь себе, что пора уже встать ночёвкой, что лучшего места не найти, а если пораньше ляжешь, то и выйдешь до рассвета. Чего тянуть? А? Как тебе ситуация? Можно ли себе верить? Вдруг в тебе говорит не мозг, а уставшее тело? Тело-то близорукое, просчитывает на один шаг. Пойди разберись. Тут тебе протаранить ещё километр – и найдёшь полянку, нормально поставишь палатку и выспишься. А ты подумаешь, что не малодушничаешь, не ленишься, а только…
– Тихо, – буркнул Фёдор Кузьмич.
Слава замолчал. Насторожился. Ничего не услышал в округе. Только птицы кричали. Но Слава знал, что отцу лучше не перечить, и отошёл в сторону. Решил пройтись по лесу.
– Сядь, – тихо, но отчётливо сказал Фёдор Кузьмич.
Слава послушно сел на траву. Нахмурился, не зная, чем себя занять.
– Что делать, если он до темноты не вернётся? – спросил Юра.
– Там видно будет.
– Можно выйти в обход. Посмотреть, что тут.
– Там видно будет, – повторил егерь и отчего-то приложил к земле ладонь. Долго держал её, прежде чем отнять.
– Что говорит земля? – улыбаясь, спросил Слава.
– Что болтливые умирают первыми. – Егерь даже не посмотрел на младшего сына.
Улыбка Славы поблёкла. Он не любил, когда отец так ему отвечал. На всякий случай тоже опустил ладонь на землю. Затем и вовсе встал на четвереньки – приложил к ней ухо. Ничего не услышал и не почувствовал.
——
У Очира онемели ноги. Он по-прежнему не шевелился. Боялся выдать своё присутствие. Впереди, в двадцати шагах от него, стоял плетень
45
[Плетéнь – изгородь из сплетённых прутьев, ветвей.]
. Самый настоящий плетень из ивняка. Ничего не огораживая, он тянулся от одной лиственницы к другой. Очир не понимал, кто и зачем поставил тут изгородь, но знал одно: здесь есть люди. И это точно не Переваловы, не Тюрин и не монгол. Едва ли они, оказавшись в поганом лесу, вдруг задумали срочно сплести забор.
Прошло с десять тихих минут. Очир позволил себе сделать осторожный шаг. Под ногами предательски хрустнула ветка. Очир выждал ещё минуту, потом приблизился к плетню. Старый, высохший. Простоял тут не меньше года.
Тишина утомляла. Очиру было сложнее прислушиваться к лесу. К тому же начали слезиться глаза. Шея взмокла. Следопыт расчёсывал её, проклиная комаров – от их укусов зудела кожа. Обошёл изгородь. Ещё раз внимательно осмотрел её и двинулся дальше.
Вновь замер, увидев поблизости второй плетень. Этот был замкнут в кольцо. Напоминал беседку, только без крыши и без скамеек.
– Ямар муухай юумэн бэ, – выругался Очир.
Изгородей становилось больше. И все они стояли как-то невпопад, без видимой причины. Встретилась и настоящая хижина – со стенами, укрытыми берёстой, обложенными лапником, но опять без крыши. Очир зашёл внутрь. Увидел глиняные, будто наспех слепленные тарелки и чашки. Склонился над ними. Провёл по дну пальцем. Посуда чистая. Нет даже осадка от дождей. Значит, за ней присматривают. Но что за глупость – мыть чашки, а потом расставлять их в беспорядке на земле?
Впрочем, Очира больше беспокоил другой вопрос. Он увидел свежие изгороди, украшенные черепами сусликов и сурков. Увидел большую яму со стенками из обожжённой глины – котёл или засыпную печь. Увидел даже аккуратную, привязанную к стволу поленницу. Кто бы всё это ни сделал, он должен был тут появляться и хорошенько наследить. Земля здесь, открытая, без травы, часто оголялась глиняными пятнами. Но Очир за последний час не заметил ни одного человечьего следа. Ни одного! Его следы тут были единственными, а из звериных – лишь отпечатки медвежьих лап.
Дальше он встретил путаную сеть неглубоких, клинообразно выбитых в земле каналов. Они складывались в малопонятные символы, приводили к глиняным печам, которые теперь встречались особенно часто. Но и там следов не нашлось.
Очир вышел к прогалине. Покрытая жухлой травой, она вся была исчерчена каналами. Теперь из них не складывалось никаких узоров, они просто вели к центру прогалины – туда, где на небольшом возвышении лежала округлая базальтовая плита. Следопыт, не опуская ружья, приблизился к плите. Провёл рукой по её шершавой поверхности. Плиту окаймляло кольцо из обожжённой глины, а в глину были вделаны большие светло-зелёные минералы. Нефрит! Очир жадно ощупал его отшлифованную выпуклость.
– Не золото, конечно, но…