Страница 126 из 180
Юра сплюнул. Считал, что нужно было сразу пытать мальчишку. Схватить его мать. Припугнуть. Они бы всё рассказали. А эти игры разума ни к чему хорошему не привели. Ведь Фёдор Кузьмич знал про девчонку. Очир ему рассказал. О том, как она приходила в первый раз, когда разрéзала палатку. О том, как приходила второй и третий – что-то вынюхивала. Было очевидно, что монголка готовит побег. Один выстрел решил бы все вопросы. Но Фёдор Кузьмич сказал, что беглецов нужно отпустить.
– Они догадываются, что у золота решится их жизнь. Обещай им что хочешь – они не поверят. Слишком дорожат своей шкурой, будто она у них особенная. Значит, нарочно запутают и нас, и себя. Ведь мы многого не знаем. Но если их отпустить, они сделают всю работу. А мы будем только следить. И чуть что – вмешаемся.
– Они назад пойдут, домой, – сказал тогда Юра.
– Э, нет. Ты не прочувствовал Перевалова. Он не даст свернуть. От страха, от жадности, нам с тобой назло пойдёт искать своё золото. Столько денег своей газеты потратил, а вернётся без сенсации? Нет. И жену отдаст, и сына, только бы прославиться. Я таких насквозь вижу.
Юра не спорил. Верил отцу. Верил его чутью.
– Гляди какой. – Слава, оборвав мысли брата, поднял из кустов птенца.
Покрытый зеленоватым пухом, тот отчаянно пищал, ворочал крыльями.
Рябчик тем временем уже не притворялся раненым. Ошалело носился по краю поляны, крутился на месте, вытягивал шею – делал всё возможное, только бы привлечь внимание человека, обещая ему обед куда более сытный, чем из этого тощего цыплёнка.
– Положи! – гаркнул Юра.
– Хорошенький. – Слава погладил птенца по мягкой головке.
Из соседнего куста пискнул другой птенец – не утерпел и так выдал своё положение.
– Положи, говорят!
– Подожди. Красивый, правда?
Юра перехватил с плеча ружьё. Вскинул. Навёл на брата.
– Дурак, что ли? – опешил Слава.
– Положи где взял.
– Мозги лечить надо. – Слава, побледнев, бросил птенца на землю.
Тот, неловко растопырив крылышки, закрутился в воздухе. Упал. Оклемался и короткими кривыми перебежками, надрываясь от писка, устремился под куст.
– Вот так. Молодец. А теперь отойди. – Юра видел, что брат готов от досады раздавить птенца.
Слава молча отошёл.
– И не глупи. – Юра опустил ружьё.
Сейчас брат был ему неприятен. Со своей неизменной простоватостью, с этим обиженным полноватым лицом, с дурацкой чёлкой, которую он носил с первого класса. С вечными проблемами в семье, где жена не стеснялась на виду у соседей бить Славу кулаком в грудь, причитать о его прожорстве и затянувшейся бездетности.
– Может, объяснишь?.. – медленно выдавил Слава. На его щеках и шее проступили красные пятна.
Юра скривился. Хотел ответить грубо, но сдержался. Всё-таки это был его младший брат, и он его по-своему любил.
– Нельзя птенцов трогать. Для них твои руки – хуже лосиного зада. Ты их потрогал и передал им свой запах. Они к матери под крыло побегут, а она их – клювом в лоб. Потому что не признает. Убьёт или бросит помирать от голода.
– Это я и без тебя знаю. Можешь не рассказывать. Я о другом. С каких пор ты стал таким нежным, что рябчика жалко?
– Не жалко. Если надо, сам первый сверну ему шею. И всем птенцам. Но сейчас незачем. Еды у нас достаточно. Пусть живут.
– До тех пор, пока не понадобятся? – не сдержал усмешки Слава.
– Ну да.
– А ты тот ещё засранец. – Слава мгновенно забыл злость и сдавленно засмеялся. Красные пятна на его коже пропали.
Юра весёлости брата не понял и только качнул головой. Очир по-прежнему не объявлялся.
Следопыт глубже заходил в лес на дне кальдеры. Догадывался, что спускается напрямик к останцу, стоявшему в самом центре, но каменного великана отсюда не было видно, его загораживали кроны деревьев.
Человеческие следы больше не попадались. Тайга густела с каждым шагом. Тут даже в полуденный час стояли затхлые сумерки. Помимо привычных запахов появился странный, прежде не знакомый Очиру запах – не то прогорклого масла, не то пихты. Следопыт вышел к ручью. По его извитому берегу идти было легче. Понюхал воду и поморщился. В итоге отпил из висевшего на поясе бурдюка.
Вскрикивали птицы. Они держались высоко, под кронами, а к земле спускаться не хотели. Лишь один раз Очир заметил дятла – тот выдалбливал ель. Сам чёрный, неприметный, а шапка на голове горит красным. Изредка по стволу перебегали белки: спустившись от верхушки, вышлёпывали пузом по комлю
43
[Кóмель – нижняя, основная, прилегающая к корню часть дерева.]
, глухо стучали коготками, перебежками пробирались к вздыбленным корням, рыскали по ним, а потом, испуганные появлением человека, быстро взбегали наверх и замирали среди ветвей.
Земля стала влажной, заболотилась. Появились комары. Какие-то странные – чёрные с коричневыми полосками. Очир прежде таких не встречал. Они жадно пищали над ухом, набивались в глаза, на вдохе залетали в нос и горло, приходилось отсмаркиваться, отхаркиваться. Следопыт срéзал от ели махровую лапу и теперь обмахивал себя. Идти старался как можно тише.
Очир опускался на дно кальдеры, и ему это не нравилось. С каждым шагом затаённость леса пугала всё больше. Утонув в сумерках бездыханной чащобы, охотник чувствовал, что попал в далёкий, ему неведомый мир. Не верилось, что всё происходит в сердце Саян. Подняв голову, Очир старался поглубже вдохнуть. Воздух оставался тяжёлым, густым. Никак не удавалось надышаться. Деревья складывали друг к другу свои гнутые мохнатые крылья, и под такой полог солнечный свет проникал скупо. Седой лишайник был разбросан по веткам, будто клочья изодранных париков. Без ветра всё стыло в бездвижности. Только тихо покачивались кроны лиственниц.
Не встречалось больше ни дятлов, ни белок, даже комары пропали. В тишине шаги казались особенно громкими, и следопыт старался идти ещё медленнее. Ускорялся, лишь оказавшись на пересыпанных жёлтыми иголками мшаных полянах – они скрадывали любой, даже быстрый шаг.
Вместо человеческих следов на грязевых проплешинах стали попадаться свежие следы медведя. Очир склонился к одному из них. Потрогал. Убедился, что вода ещё не налилась в отпечаток.
– Минут пятнадцать, – прошептал следопыт, но, понюхав пальцы, не уловил медвежьего запаха. Это было странно.
Очир пошёл по медвежьему следу. Тот терялся в траве. Появлялся плохо пропечатанным, слабым. Лишь изредка – на земляной зализине
44
[Зали´зина – место, лишённое растительности.]