Страница 125 из 180
Часть третья
Белая гора
Глава первая
На дне кальдеры
– Нашёл о чём думать.
– А что? Мысли галдят себе, и пусть, кушать не просят.
– Им только дай волю – всего тебя сожрут без остатка.
– Дослушай!
– Ну.
– Законченного алкаша ругать много ума не нужно. Лежит в грязи, кряхтит, тут всё понятно. А с другим сложнее. И мужик хороший. И дело у него идёт. Дом стоит, машина есть. Детей, жену почти не бьёт. Но выпивает. Ну квасит себе. Приползёт домой, проспится – и опять нормальный. С чего бы такого мужика ругать? У нас, считай, таких берут за лучших.
– Будешь совсем трезвый, жена тебя первая не поймёт.
– Вот! Ей ведь тоже хочется власть показать: поругать тебя, а потом простить.
– Есть такое.
– Ну да я не об этом. Суть вот в чём. Жить вечно не будешь, всех денег не заработаешь. Значит, дело не в богатстве. Зачем вкалывать, суетиться с утра до ночи, если разница в итоге небольшая? Ну надстроишь третий этаж, ну купишь пятую машину. И ради этого убиваться? Нет. Раз уж нет ни старта, ни финиша, то и гнать некуда. Был бы там такой финиш, где подсчитывают очки и потом выдают счастье на вес, так я бы первый побежал, последние силы отдал бы.
– Как в картах. Последней хвалью набрал штуку – и сразу счастье.
– Ну да! Вот. Ну а если явной цели нет, значит, нужно брать удовольствие от процесса. Сделал себе комфортно, чтобы покушать, поспать, а там не торопись. Расслабься, побалагурь.
– Ну и?
– Что?
– Чего спорим-то? Я не против.
– В том-то и суть: я´ так не могу! Думать-то думаю и соглашаюсь с собой, а не могу. Человек так не должен. Я ведь не животное. Вот кабарга. Ходит себе по лесу, траву щиплет, под солнцем греет спину. У неё счастье – под ногами, сейчас, в эту секунду. А человеку нужен результат. Нужно к чему-то стремиться. Понимаешь? У всего есть своя конкретная, вполне понятная цель, а тут вдруг – иди, наслаждайся процессом.
– Ладно, Слав, надоел уже. – Юра от досады ковырнул землю ботинком. – Я думал, что-то путное скажешь, а ты опять.
– Да я же так, размышляю.
– Размышлять не всегда полезно. Если мысли кривые, лучше семечки щёлкать, спокойнее будет. И тебе, и другим.
Слава пожал плечами и поправил отросшую за последние недели чёлку. Ему казалось, что удастся сформулировать что-то важное, объяснить это брату и понять самому, но он вновь остался ни с чем.
Фёдор Кузьмич разговора сыновей не слышал – поглядывал в сторону, куда ушёл Очир. Следопыта не было уже три часа.
Очир брёл в обход старого курунга. Знал, что нужно возвращаться. Договорились о краткой разведке. Но остановиться он не мог. Увидел человеческие следы и решил во что бы то ни стало выяснить, куда они ведут.
Это были следы от ботинок со странной подошвой – широкой, гладкой. Они петляли среди елей, спускались в овраги, пересекали речки, а теперь ушли под бурелом. Тут когда-то горела тайга. Всё опало, осыпалось углями. Поверх гари вырос свежий лес, но корни новых деревьев держались слабо и при сильном урагане выворачивались наружу. Так собралась непролазная чаща. Её обвило ивняком, черёмухой. Валежины и выворотни преградили путь, сложились массивными крестами, шлагбаумами. Подлесок протянулся между ними витками колючей проволоки. В такую кутерьму даже медведь не сунется. Но странные следы ушли именно в бурелом и там затерялись. Очира вело любопытство. Ему не нравилось это место. Заросшая тайгой кальдера томила его дурным предчувствием, и неожиданная загадка для следопыта была удобной возможностью отвлечься.
– Смотри какая! – Слава, дождавшись брата, указал ему на птицу.
Небольшой упитанный рябчик носился возле кустов. Приближался к Славе, показывал светлую спинку, потом вдруг припадал к земле и как-то неловко, медленно ковылял в сторону.
– Рядом птенцы, – лениво промолвил Юра.
– Ну да, – согласился Слава, со свистом посмеиваясь в приплюснутый нос.
Рябчик выставлял пятнистые бока. Весь краповый, с серыми и коричневыми полосами, он и в траве терялся, а на гальке со мхом вовсе пропал бы. Только брови были широко и неестественно подведены красным.
– Актриса, – хохотнул Слава.
Рябчик всеми силами изображал подранка
42
[Подрáнок – раненый зверь или птица.]
. Надеялся, что люди прельстятся лёгкой добычей и побегут за ним. Хотел увести от птенцов – минуту назад они беззаботно бегали по лужайке, пищали, а теперь попрятались по кустам.
Юра, заскучав, отошёл к пологому спуску. Он, как и отец, всё чаще поглядывал в чащобу, куда на разведку отправился Очир. Прошло уже четыре часа, а новостей от него не было.
Нагибины ждали на границе, отделявшей первое холмистое кольцо от густо заросшего дна кальдеры. Вчера днём, выйдя из пещеры, они заметили дым костра. Беглецы явно жгли сухие дрова, надеясь, что Нагибины их не заметят. Напрасно. Дымок слабый, почти прозрачный, но для зоркого глаза различимый за много километров.
Нужно было скорее нагнать Переваловых. Погоня начинала утомлять. Смерть двоюродных братьев, Тензина и Чагдара, не расстроила Юру, однако он понимал, что поймать беглецов теперь будет сложнее. К тому же неизвестно, куда подевался монгол со своей девчонкой. Очир заверил, что у водопада их следов нет. Да и адресованная Джамбулу надпись на берегу озера – свежая. Значит, монгол бродил где-то по тайге и в любой момент мог прийти со спины. При этом Слава ночью божился, что видел в зарослях силуэт монгола. Ему никто не поверил.
– В темноте от страха всякое покажется, – сказал тогда Фёдор Кузьмич. – И мать родную увидишь, и деда мёртвого разглядишь.
Юра согласился с отцом, однако почувствовал, что и тот озадачен происходящим. Нагибины верили, что беглецы выведут их напрямик к золоту. Поднимаясь по расщелине водопада, ждали последнего сражения. Готовились забрать всё, что принадлежало им по праву. А тут – ни пещеры, ни золота. Какая-то долина, в которую, кажется, и люди-то никогда толком не попадали.
Уйти просто так Нагибины не могли. Мать не поняла бы их. Нужно было смыть кровь. Поймать беглецов, выпытать всё, что им известно. Пусть даже не найти сокровищ, но отомстить и спокойно вернуться домой.