Страница 109 из 180
Вернулась Солонго. Сказала, что все перебрались на другой берег.
Артём с удивлением почувствовал, что ему уютно с этими странными людьми. Рядом со спокойным, уверенным в своих действиях монголом. Бок о бок с его смелой и по-звериному ловкой дочерью. Они сидели без слов, не поторапливая себя в ожидании. Папа давно бы начал о чём-то говорить, мама стала бы причитать, обещая Артёму скорую простуду. Профессор, конечно, задумал бы умничать, рассказывая очередную байку. Артём впервые встретил людей, с которыми приятно молчать.
Гроза уходила за горы, потом возвращалась и продолжала выплясывать над чёрным куполом долины. Тучи загустели, и молнии сейчас были неразличимы. Вспыхивая, они освещали бледно-мраморным заревом всё небо, в одно мгновение успевали моргнуть три, четыре, а то и восемь раз. Глаз едва улавливал их мерцание. Постепенно гром отдалился, зарницы погасли. Гроза затянулась монотонным колючим ливнем.
– Тебе страшно? – неожиданно спросил Джамбул.
– Да, – признался Артём. – Но дедушка говорил, нужно сражаться до последних сил, до полного изнеможения и быть готовым принять любой исход. Любой, кроме смерти.
– Интересно. Ты боишься умереть?
– Не знаю. Не думал об этом.
– И любишь своих родителей?
Если бы монгол задал этот вопрос ещё день назад, Артём пожал бы плечами и не стал бы ничего говорить, а сейчас ему отчего-то показалось важным ответить – честно, без утайки. Артём не понимал, откуда взялось это чувство.
– Люблю. У нас не всё так просто. Папа – он… Не знаю… Дедушка говорил, что жизнь терпит противоречия. Можно любить кого-то и сторониться одновременно.
– У тебя был мудрый дед, – кивнул Джамбул.
– Не все узлы нужно развязывать, – продолжил Артём. – А то всю жизнь только и будешь возиться с узлами. Как те друзья Баира – с оленьими рогами.
– Это тоже сказал Виктор Каюмович?
– Да. Ну, без рогов, конечно.
– А ты?
– Я сказал, что не понимаю. Что, наверное, пойму, когда подрасту. Мама мне всегда так говорит.
– А дедушка?
– Дедушка сказал, что это глупости. Что я и так всё понимаю, только по-своему. А когда подрасту, это уже буду не я. Это уже будет кто-то другой. А зачем сейчас думать о проблемах другого человека – того, кем я стану? Нужно думать о своих проблемах. Они мне ближе.
Солонго, притаившись, смотрела на Артёма. Её глаза наполнялись тяжёлой синевой. Чёрная косичка змеиным кольцом пряталась в капюшоне мокрого балахона. В карминовых отсветах костра округлое лицо монголки казалось неестественно красивым, будто отлитым из пластика. Узкие полосы губ, сжатые в полуулыбке. Тонкие пальцы, которыми она поправляла выбившиеся на лоб прядки. По-звериному уютная, нежная Солонго. Артём вспомнил, как она прижималась к нему в спальнике – в ту ночь, когда они только задумали побег, – и ему стало просторно, словно он шагнул из душной городской квартиры в предрассветную тайгу.
– Наверное, так же и со смертью. Живу сейчас я. А умирать будет кто-то другой.
– Значит, и бояться нечего?
– Наверное. Послушайте… – Артём помедлил. – Зачем вам статуэтка?
– Эта? – Джамбул достал из-за пазухи нефритового кубулгата.
– Она моя.
– Твоя?
– Да. Осталась мне от дедушки. На память.
– Ты прав. Она твоя.
Артём взял протянутого ему кубулгата. Хотел спросить, что в нём особенного, что означают узоры на его голове и лапах, но при очередной вспышке зарева вскочил – на переправе чёрными изваяниями стояли всадники.
Нагибины!
– Бежим!
Река с другой стороны островка поднялась так высоко, что самостоятельно ни Артём, ни Солонго через неё не перебрались бы. Может, и монгола, несмотря на его силу, смыло бы течением, но Артём и Солонго забрались ему на плечи, сели вполоборота, обнялись и так сделали Джамбула ещё тяжелее. Опираясь на шест из тонкой сосенки, выставляя его против течения, Джамбул добрался до берега и повалился на колени. Солонго и Артём кубарем покатились по лужам. Смеясь, побежали к сидевшим неподалёку родителям Артёма и Тюрину.
Два зверёныша – взъерошенные, мокрые, шальные, – они, забыв усталость, в порыве озорства принялись бегать друг за другом, саля в плечо, толкаясь, со смехом перебрасываясь комками грязи. Артём норовил поймать Солонго, покрепче обхватить её, прижать к себе, чтобы вновь ощутить близость её худого тела, но монголка всякий раз увёртывалась, раззадоривала Артёма, кривляясь и показывая ему язык. Артём запыхался и должен был присесть. Только сейчас заметил, с каким удивлением на него смотрят родители. Им такие забавы казались здесь неуместными. Танцевать на краю пропасти. Веселиться у порога смерти.
Монгол едва уговорил беглецов спуститься по берегу на несколько километров, чтобы отыскать укрытие. Уставшие от преследования, они шли медленно, а когда Джамбул объявил ночёвку, вздохнули с облегчением.
Всюду был холод. Артём лежал на спине и чувствовал, как от земли к пояснице тянет ледяным сквозняком. Закладывал под себя руки, но это не помогало. По телу, будто по воде, расходилась мелкая рябь. Дрожали руки, ноги, живот. Всё сошлось в единую, не прекращающуюся даже во сне дрожь. Артём и не знал, что может так долго и мелко дрожать.
Ночью ветер выкручивал дождь, как пачку тонких, разрезанных на полосы простыней. Сёк наискось, ударял то сверху, то сбоку. Полыхнула зарница, и опять вернулся гром. Горы вокруг осыпáлись скальными обломками. Они гулко скрежетали под небом, до низины докатывались уже медленными глухими отзвуками. Невпопад хлестали матовые вспышки. В затишье после грома вызревало шипение дождя. Казалось, что река вышла из берегов и подмывает стоянку.
Артём и не заметил, как подполз к маме, прижался к ней. Теперь и к нему кто-то прильнул сзади. Так было теплее. Падая в промозглый сон и выныривая из него, Артём увидел, как от валуна, возле которого они остановились, протянулся навес из переплетённых тальником сосенок, как рядом появился костёр из брёвен. Об этом позаботился Джамбул. Монгол и сам улёгся на землю. Тело успокоилось и больше не дрожало. Артём окончательно погрузился в вязкую трясину сна.