УПС, ПОЛОМАЛИ!

14.

Повариха мрачно посмотрела на свое творение. Раз даже профессиональные преступники предпочли бы голодную смерть дегустации её выпечки, дело принимало серьезный оборот.

— Ну и ладно, — буркнула она, втыкая ложку в торт с таким усилием, будто забивала сваю. — Не хотят по-хорошему, будем внедрять культуру насильно.

— Только не забудь надеть шлем, — посоветовала фейка, — когда недовольные посетители начнут использовать твои коржи в качестве метательных снарядов. Судя по плотности, они пробивают кольчугу насквозь.

Решив, что с «тяжелой артиллерией» в виде тортов надо завязывать, Катька переключилась на зефир. В её мечтах это были нежные розовые облака, тающие на языке, а в реальности — очередная попытка нарушить Женевскую конвенцию.

Зефир должен был стать актом капитуляции местных вкусов перед изяществом большого города. Авторша уже видела, как она элегантно посыпает белоснежные завитки сахарной пудрой. Но местная реальность, как обычно, отвесила ей сочный подзатыльник.

Спустя три часа яростного взбивания, субстанция в тазу, наконец, перестала напоминать мыльную пену и стала похожа на клейстер для обоев. Из-за специфического «загустителя» с местной живодёрни от кухонной плиты исходил тонкий, едва уловимый аромат несвежих копыт и морской капусты.

— Кать, я не хочу тебя расстраивать, — подала голос летающая зануда, зависнув над тазом в респираторе из носового платка, — Но это не облако. Это похоже на внутренности очень грустного слизня.

— Оно должно подсохнуть! — огрызнулась стряпуха, вываливая липкие кучи на пергамент.

К утру «зефир» действительно подсох. Точнее, он мутировал. Снаружи образовалась твердая, глянцевая корка, напоминающая эмаль на зубах, а внутри осталась тягучая, как смола, субстанция. При попытке отлепить это чудо от бумаги, оно растянулось на два метра, спружинило и намертво приклеило Катькину челку к её же лбу.

— Ну, поздравляю, — резюмировала фейка, наблюдая, как подруга пытается отрезать себя от собственного десерта садовыми ножницами. — Ты изобрела идеальную ловушку для мух. И, судя по запаху, для мух-мутантов. Теперь понятно, почему здесь никто не готовит зефир. Они просто хотят жить.

Всё еще уповая на свои желания и магию, кондитерша решила явить миру профитроли. В её воображении это были воздушные облака, но реальность таверны опять внесла коррективы. Поскольку отмерять температуру в печи она привыкла по «щелчку термостата», а не по «прикладыванию ладони к заслонке», эклеры вышли с характером.

Они выглядели как сморщенные сушеные головы врагов, а внутри скрывалась пустота, которую кондитерша заполнила кремом из магического ледника. При попытке откусить этот «изыск», профитроль под давлением выстрелил ледяным кремом прямо в глаз Гертруде, случайно проходившей мимо.

— Это... экспрессионизм! — гордо заявила повариха, пока кухарка с остервением пыталась освободиться от замерзшего жира.

— Это покушение, — мрачно констатировала мини-Элька, прикидывая кратчайший путь до границы королевства.

Писательница, осознав, что её пальцы уже не чувствуют ничего, кроме мозолей от вилки, решила: прогресс неизбежен. Ей нужен кухонный инвентарь.

Это был момент исторического столкновения высокой кулинарной мысли и суровой средневековой металлургии.

Кузнец Ганс, человек, привыкший ковать мечи, способные разрубить всадника вместе с лошадью, смотрел на Катьку с тихим ужасом. Перед ним лежал чертеж, на котором были изображены «микроскопические пупырышки с острыми краями».

— Понимаешь, Ганс, — авторша азартно тыкала пальцем в пергамент, — дырочки должны быть ма-а-аленькие. Но края у них должны торчать наружу и быть острыми, как зубы твоей тёщи. Чтобы я водила по ним морковкой, и она превращалась в пыль!

Ганс почесал затылок огромной пятерней, в которой Катькина голова поместилась бы целиком.

— Госпожа... — начал он басом, от которого зазвенели наковальни. — Я могу пробить дыру в доспехе. Я могу выковать решетку для темницы. Но вы просите меня сделать... сито для пыток? Зачем вам дырявое железо, которое кусается?

Изобретательница вдохновенно, в который раз, объяснила кузнецу концепцию «четырехсторонней терки с разными фракциями». Ганс слушал о «крупной шинковке» и «пюреобразном состоянии» с таким видом, будто ему зачитывали смертный приговор на эльфийском.

— Значит, — мужик попытался подвести итог, — Я должен взять лист стали, проткнуть его тысячу раз гвоздем, но так, чтобы металл не просто дырявился, а загибался заусенцем вверх? И всё это ради того, чтобы вы не резали овощи ножом?

— Именно! — просияла баба. — И сделай одну сторону с такими совсем крошечными колючками, как чешуя у дракона. Это для цедры.

Ганс представил, как он вручную, зубилом и тонким молоточком, выбивает эти «колючки». Его внутренний мастер-оружейник плакал кровавыми слезами.

— Госпожа, но такие размеры... — заикнулся было опять кузнец, пытаясь воззвать к здравому смыслу. — Это же ювелирная работа. Мои инструменты для мечей, а не для... этого.

На этот вздох хозяйка таверны замерла в кузнице с видом оскорбленной королевы. Доведенный до отчаяния кузнец ощутил, что над её головой незримо возник призрак инквизитора — суровый, молчаливый и крайне пожароопасный.

Он вспомнил, что инквизиция очень не любит, когда люди говорят «невозможно» представителям власти. Даже если эта «власть» вроде как бывшая и пришла просить дырявую жестянку для морковки.

Ганс посмотрел на чертеж «терки» и понял, что этот кусок дырявого железа станет либо его шедевром, либо его надгробием.

— Хотя... если взять самое тонкое зубило и работать под лупой... — быстро исправился мужик, чувствуя, как на шее проступает фантомная петля. — Я всё сделаю! Клянусь чем угодно, это будет самая опасная терка в истории человечества. Ею можно будет брить ежей.

— Вот и славно, — мило улыбнулась новаторша. — И не забудьте про ручку. Мои изнеженные герцогские пальчики не должны соприкасаться с грубым металлом.

Когда она вышла, Ганс в бессилии опустился на наковальню. Будь она просто «Катькой-трактирщицей», он бы давно выставил её за дверь, посоветовав тереть овощи об острые камни в лесу. Но статус «бывшей-нынешней» жены главного экзекутора страны делал её запросы священными.

— Инквизиторская жена — это диагноз, — проворчал он, выбирая самый маленький молоток. — Даже если её выгнали, привычка пытать людей у неё, похоже, осталась. Только теперь она делает это через еду.