Страница 21 из 53
– А-а-а, зверюга! – радостно завопил Тёма. – Привет-привет, собачище!
В следующие несколько минут из ванной доносились только топот, плеск воды, сюсюканье и добродушное гавканье.
– Как там твоя Сонечка? – спросила Марина, всё еще стоя в коридоре и слушая, как Тёмка играет с псом.
– Какая Сонечка? – искренне удивился бывший, выйдя из ванной с полотенцем на плече. – А-а-а, ты, наверное, Ксюшку имеешь в виду? – Тёмка расхохотался. – Ревнуешь, Маринка? Приятно, черт возьми. Ой-ой, как приятно.
Марина закатила глаза и удалилась на кухню. С деланой серьезностью открыла холодильник, передвинула с места на место открытую банку сгущенки. Хотелось есть, но вытащить при Тёмке магазинные рыбные котлеты ей казалось верхом позора. Поэтому она достала из буфета пайковые галеты и принялась неспешно откусывать от пресной печенюшки, глядя в окно.
Тёмка зашел на кухню (около его ног вертелась Собака) и с удивлением уставился на новый гарнитур – ну еще бы, при нем ничего подобного в квартире не водилось.
– Шикарно, – покачал головой Тёмка, – теперь тебя уже можно раскулачивать. А Ксюшка ушла, – тут же, без перехода, сообщил он. – Не вынесла душа поэта… ну и так далее. Ты же знаешь: со мной попробуй поживи.
– Да уж в курсе, – фыркнула Марина.
– Ну вот. Теперь я снова одинокий мышь. Можешь меня поздравить.
Зазвонил телефон – мама интересовалась, как у Марины на работе и когда она соберется зайти «не на десять минут». Дочь что-то дежурно отвечала. Без эмоций, без подробностей.
– У тебя там кто-то есть? – наконец спросила мама.
– Нет, – ответила Марина и положила трубку.
Во время разговора Тёмка спокойно, без малейшего намека на приличия, пристально разглядывал Марину.
Он был по-прежнему хорош, этот Тёма. Артем Витальевич Коробейников. Метр восемьдесят два, вьющиеся всклокоченные волосы. Черные. И такие же черные, чуть азиатские глаза. Ямочка на подбородке и короткий косой шрам на левой скуле. Спокойный, монолитный, с застывшей ироничной полуулыбкой.
Стрингер. Может быть, последний представитель профессии в городе; по крайней мере, последний из известных Марине. Он зарабатывал репортажными съемками, когда они познакомились, и уехал на очередной эксклюзив в тот день, когда разошлись. Поначалу Тёмка снимал всё подряд и пытался продавать это Первому и Второму каналам. Однако там брали один сюжет из десяти, платили скудно и всё напирали на то, что надо вставать в штат. А когда Тёмку на три месяца посадили за незаконные съемки приграничной полосы – вообще как отрезало: у него перестали брать что бы то ни было. Он принялся халтурить по свадьбам, по каким-то юбилеям… В перерывах впадал в тихие лежачие запои и молчал по несколько дней.
А потом ему повезло. Или не повезло – это как посмотреть. Марина не знала подробностей, но понимала, что он вышел на каких-то нелегалов: не то местных, не то даже импортных.
– Сбываешь за периметр? – как-то спросила она, когда Тёма в очередной раз принес домой кучу странного, явно не союзного барахла; тот кивнул. – А не боишься, что посадят уже по-взрослому?
– Боюсь, – сказал он, – и что? Я и тараканов боюсь. Мне теперь ночью на кухню не ходить?
Последние полгода их совместной жизни он вообще только своими подпольными съемками и интересовался. Съемками – да еще этой, как ее, Ксюшей…
– Представляешь, Фима сегодня заявила, что Толя – заложник, – сказала Марина, чтобы хоть как-то стряхнуть неприятно зашевелившееся чувство… тоски? ожидания? желания вернуть всё обратно?
– Заложник? – переспросил Тёма; он даже слегка наклонил голову, как делает Собака, когда чем-нибудь чрезвычайно поражена.
– Ага. Я сказала, что таких заложников надо…
– Толя – военный преступник, – отчеканил Тёма.
– Ну уж прямо. Он просто трусливый мудак.
– Ты его недооцениваешь. Он не только трусливый мудак. Он еще и всё посчитавший мудак. Как Мохнатов, как Красивый, как другие, которые скоро упадут к ним.
– Ты хочешь сказать, что эти смерти – ваших рук дело? – внезапно поразилась Марина.
Тёма нехорошо так улыбнулся.
– Чьих
наших
, Марина Владимировна?
– Не кривляйся, тебе не идет.
Тёма прошелся по кухне, в задумчивости открывая дверки шкафчиков и двигая какие-то чашки.
– Не преувеличивай мои способности, – сказал он. – Я бы, конечно, передушил этих сволочей как курей, собственными руками. Но руки пока коротки. Так что я только в команде поддержки. Пусть и каждый из навернувшихся для меня – именины сердца. А те, кто это организует, – мои хорошие.
– У меня он тоже, как ты понимаешь, не значился в близких друзьях, – но и желать кому-то смерти… Ты не думаешь, что это перебор?
– Нет, – просто сказал Тёмка, – не думаю. Ты еще Старосту какого пожалей. Именно эти люди так всё здесь устроили, что никакое изменение без их демонтажа – невозможно. И единственная причина, по которой мы можем перестать их видеть каждый день, – это их физическая утрата. Значит, я – за утрату. – Он помолчал. – …Вот ты говоришь про Толю. Говоришь, он трусливый мудак. Его паек, конечно, стоит сотен там пять, но это – плевать. Он купил его не за деньги, он купил его – за мою безопасность. За безопасность моих и, кстати, твоих друзей. Он возвращается в свой лофт в Гордости Столицы и нюхает в нем «огонек» со своих блядей – за то, что нас ловят, как чумных медвежат, по дворам. За то, что Серега Янин и Маратик в тюрьме. За то, что одни бегут, а вторые – не успевают. А он рассказывает всем нам, как тут всё произрастает и колосится!
– А я? – спросила Марина. – Я у тебя тоже – военный преступник? Я ведь на Толю работаю.
– Ты… – Тёма усмехнулся, покачал головой, а потом убрал улыбку с лица и посмотрел на Марину в упор. – Ты – это интересный случай. Мы как раз скоро сможем проверить, чьих ты будешь. Со дня на день тебе предложат место Мохнатова…
Марина истерично хохотнула, но Тёма не обратил внимания.
– И когда предложат, ты
не станешь
отказываться – потому что у тебя есть дело.
От того, как вкрадчиво он это сказал, Марине стало не по себе.
– Я бы и так был рад повидаться, а тут повод…
Тёма вытащил из кармана черный шуршащий пакет и положил его прямо на стол.