Страница 20 из 53
– Точно Рябинина? – зачем-то уточнил он и, не дожидаясь ответа, нырнул под стойку; через секунду появился уже с листом бумаги. – Всегда лучше спросить… – пояснил он. – Вам позвонить надо: сорок четыре, пятьдесят два, ноль шесть, – продиктовав номер, охранник сверился с бумагой, – да, ноль шесть.
– И кому же? – поинтересовалась Марина.
Каргаполов снова посмотрел в написанное.
– Чингачуку.
– Чингачгуку, – автоматически поправила Марина.
Сердце подпрыгнуло. Марина безуспешно попыталась совладать с лицом. Нет, всё равно, наверное, можно было заметить на нем и изумление, и радость.
Она выхватила листок из рук охранника и посмотрела на неровно записанные буквы и цифры. Значит, жив. Значит, не поймали.
– Я позвоню от вас, – предупредила она Каргаполова и, сняв трубку, повернулась к нему спиной.
– Да, – сказал усталый мужской голос после семи гудков подряд.
– Я Марина Рябинина, мне передали, что следует позвонить по этому номеру, – как можно тише произнесла Марина.
– Серьезно? – со вздохом сказал голос. – А мне говорят, что следует меньше жрать на ночь… Что нужно?
– Мне нужен Тёма.
Голос многозначительно помолчал. Послышались шаги, потом в отдалении скрипнула дверь, и кто-то стал с кем-то говорить – разобрать слова было совершенно невозможно. А потом установилась полная тишина.
Марина, сама того не замечая, начала нервно переминаться с ноги на ногу. Она поймала косой взгляд охранников, которые, похоже, взялись ее обсуждать, и подумала, что следовало бы, как это делает Фима, им в ответ ехидно подмигнуть. Но нет, она просто отвернулась, чтобы ненароком не поинтересоваться, какого хрена они пялятся. Озабоченные уроды.
– Привет, – неожиданно сказала трубка.
– Привет, – отозвалась Марина, ощутив, как снова подпрыгнуло сердце. – Ты где?
– Давай так, – сказала трубка, – встретимся у тебя минут через тридцать – сорок.
– Чего это вдруг у меня?
– Можно и в ресторан поехать, и на площадь Матерей. Только если нас навестят отличные ребята из конституционки, не удивляйся.
Марина вдруг очень четко представила, как они сидят на скамейке у монумента Матерей. Вокруг – побитые заморозком клумбы: на них еще не до конца осы́пались бордовые цветы, и трава еще не стала бесцветно-белесой. Тёмка ехидно прищуривается и что-то рассказывает, оживленно жестикулируя. А сзади – он еще не видит, но прямо у него за спиной, – останавливается серый «бобик». Из него неспешно выбираются люди в одинаковых черных полупальто и идут к ним, в пяти шагах друг от друга…
– А там, где ты живешь? – скорее по инерции спросила Марина.
– Ну, где я живу, тебе точно не понравится, – хмыкнул Тёма.
– Ладно, – сказала Марина, – давай через час.
Она положила трубку, всё же улыбнулась охранникам и пошла к выходу.
Но у самых дверей ее окликнули снова. Марина замерла. А вот теперь – наверняка, подумала она. Значит, уже даже и в самом здании…
– Вас просит подойти Серафима Эггерт!
К большому ее удивлению, Фима обнаружилась в Репродукторе, только не в своем кабинете, а в буфете, куда она сроду не ходила. Она сидела за круглым пластиковым столиком и с нескрываемым презрением оглядывала всё вокруг.
– Ты же должна быть на чем-то там по программной сетке? – напомнила Марина, присаживаясь рядом.
– Должна, – со вздохом согласилась Фима, – но и спасти свою дурочку-подругу тоже должна. Что ты там наговорила Толе, Марусь?
– Ничего, Фим. Сказала, что не подписывалась облизывать разных дегенератов. И ты тоже знаешь, что не подписывалась.
Фима достала из сумочки сероватую салфетку, протерла ею стол и, поставив на протертое место локоть, наклонилась поближе к Марине.
– Во-первых, говори тише, – предупредила она. – Здесь шумно, но всё равно могут разобрать, если захотят. Во-вторых, мне надо знать, что́ ты конкретно сказала Толе, что он тебя отстранил. Ты понимаешь, что это говно сейчас сразу понесется по трубам? В-третьих, ты ведь в курсе, что ни я, ни Толя тебе не враги? Сама себя только не закапывай, пожалуйста.
Марина демонстративно поставила локти на заляпанную часть стола и, наклонившись уже почти вплотную к Фиме, не понижая громкости, сказала:
– То, что Толя – ссыкло, я знала и раньше. Но теперь он просто отдает нас на съедение всякой глубоководной дряни. Понимаю, у него там особое доверие, особый паек и особый резон. Но почему я должна быть в меню этой ебанины, Фима?
– Послушай, – поджав губы, сказала Фима, – мы ведь все в одной лодке. Он такой же заложник, как и мы.
– Это Толя – заложник?!
– Ну а кто, Марусь?
Марина чуть не задохнулась от этой Фиминой образности.
– Ха! – сказала она. – Давай на пальцах: он – дружок одного из Старост, он там всякий депутат и советник… Он ходит в Старостат как на работу. Собственно, это и есть его работа – быть представителем того света на этом.
– Ну, он же не может из этого выйти.
– Еще как может. Он может сказать: вот
этого
я делать – не буду. И, ради разнообразия, действительно не делать.
– И кем он тогда станет?
– В твоей логике – не заложником.
Фима улыбнулась.
– Ты же понимаешь, что это невозможно, Марусь?
– Это невозможно. Но не потому, что невозможно, а потому, что Толичка – и есть система. Он не может выйти – из себя.
Фима тоненько засмеялась.
Дверь была не заперта, но он всё равно постучал.
– Привет, дорогая, – сказал Тёмка и помахал каким-то пушистым хвостом: – Принимай.
Он кинул ей в руки этот хвост, который оказался двумя песцовыми шкурками, и прошел в прихожую. Марина потрясенно смотрела на песцов: чудовищная редкость, она даже не рискнула бы предположить, сколько они могут стоить… Хотя Тёма их явно не покупал.
– Это что еще такое? – по возможности холодно спросила она, запирая дверь.
– Это – маленький подарок. Один от меня, второй от Саньки Северова. Он шлет поклон и просит передать, что ты – единственная девушка, которой он хочет дарить подарки и петь серенады.
Тёмка скинул ботинки и в рваных носках по-хозяйски прошлепал в ванную.
– Я, кстати, с ним солидарен, – услышала Марина его голос сквозь шум включенной воды. – Я бы сказал тебе, что ты бесподобна, – но ты ведь и сама в курсе.
Урод.
Из комнаты вышла сонная Собака. Цокая когтями, неспешно проследовала в коридор, обнюхала грязную Тёмкину обувь и сунула нос в ванную.