Влад

– Почему-то мне хочется им поверить, – тихо сказал Адриан Петру. – Они не похожи на лгунов.

Петру удивленно глянул на друга.

– Снова шутишь? Я и сам знаю, что эти крестьяне суеверны до безобразия. Может, они и не лгуны, но то, во что они верят, противоречит всякому здравому смыслу.

– А ты никогда не допускал мысли, что на свете есть вещи, противоречащие здравомыслию? Вот как сейчас?

– Адриан, теперь ты меня пугаешь, – нервно рассмеялся Петру. – Ты же слышал: они похоронили еще живого человека, а теперь пришли проверить могилу, подгоняемые нелепым суеверным страхом.

– Но зачем? Ведь им проще было вогнать кол ему в грудь сразу после смерти, а не устраивать такие сложности, откапывая гроб. Нет, тут другое. Так с обычными, простыми покойниками не поступают.

– Не знаю, – устало проговорил Петру. – По велению властей, как я понял, пристав тщательно следит за похоронами и всеми проводимыми ритуалами. Допускаются все обряды, кроме надругательства над телом. Вот они и ждали ночи, чтобы спокойно это провернуть.

Теперь можно было не таиться. Зажгли еще факелы, и вскоре кладбище осветило множество огней. Пристав велел ходить по двое и смотреть в оба. Он опасался, что крестьяне могут захотеть избавиться от кого-нибудь, пользуясь темнотой.

Николаэ кое-как перемотали руку разорванными тряпками, но крестьяне смотрели на него с сочувствием. Яд стригоя уже мог отравить его, и, если не убить колдуна до рассвета, Николаэ грозило нечто более ужасное, чем сама смерть.

В гробах заворочались, глухо заворчали стригои, почуяв свежую кровь, впитавшуюся в землю. Ее резкий и манящий запах пробудил в них сильную жажду, заставляя покинуть свои убежища, несмотря на присутствие взбудораженной толпы. Меж могильных холмов шел живой человек, чья глубокая рана привлекала мертвецов. Он был как открытый сосуд, который притягивал их, приглашал на желанный пир. На зов крови они не могли не отозваться…

На кладбище стало шумно и беспокойно: люди суетливо метались по нему, размахивая факелами, громко перекрикиваясь. Но эти крики не беспокоили стригоев. Выбравшись из земли, они, точно голодные псы, поспешили по следу, который чуяли. Он дразнил, приказывал пренебречь всякой осторожностью. Но стригои знали, как надо охотиться. Ночь была их желанным и любимым временем, когда они становились особенно хитры, изворотливы и подвижны. В густом прохладном мраке так легко выследить живое существо, в котором струится горячая сладкая кровь.

Николаэ крепко прижимал к себе укушенную руку, брел среди могил и всматривался в черноту ночи. Надо найти поганого колдуна до того, как взойдет солнце, и уничтожить его, иначе время будет безвозвратно потеряно. Яд проникнет в тело, овладеет им, быстро пустит отравленные корни, как бурьян, и вот уже не будет Николаэ. Вместо него появится еще один обращенный – злой и голодный. Целью его существования станут тихий сон во тьме и пробуждение против воли, чтобы пить чужую кровь и множить страдания живых.

– Ну где ты, тварь? – шептал Николаэ исступленно. – Я не хочу… не буду таким, как ты… Мерзкое отродье сатаны…

Рядом шел его сосед Янко – крепкий мужик, не раз побеждавший в кулачных боях. На него можно было рассчитывать. Янко и с быком играючи справится. Сейчас его могучая фигура внушала доверие. Тем временем прокушенная насквозь ладонь онемела. Это онемение потихоньку ползло наверх, сперва к локтю, а теперь странный холод добрался до плеча. Николаэ почти не чувствовал руку, как и почти не испытывал боли, но это тоже беспокоило его.

Что с ним станет, когда этот неприятный холод доберется до груди, до сердца?

– Скорее… Скорее…

Дикий страх подгонял Николаэ. Он знал, что это яд мертвяка расползается по телу, медленно, издевательски, а внутренний голос шептал, что время на исходе.

Они с Янко не теряли из виду остальных и хорошо видели блуждающие яркие огни. Значит, все пока спокойно. Свет этих огней внушал надежду.

– Стой!

Янко замер и наклонился, поднимая что-то с земли. Николаэ подошел ближе.

– Что это?

В руках белел измазанный землей обрывок погребального савана. Уж очень он походил на тот, в котором мертвый колдун выбрался из гроба и кинулся прочь. Янко бросил грязный кусок ткани и наступил на него с плохо скрываемым бешенством, вдавливая в землю.

– Тьфу, погань, – скривился он. – Тут прошел, значит. Идем дальше.

Ночь давила на живых. Особенно здесь – в обители тех, кто навсегда перешел границу.

– Тс-с! Чуешь? – Янко прислушивался, оглянувшись на Николаэ. Тот мгновенно замер, и на лице его отразилась тревога. – Земля подрагивает…

Янко вскинул руку с факелом, чтобы осветить место вокруг себя. Кругом были лишь могильные холмы, рябина и бесконечные ряды крестов. Огоньки по-прежнему виднелись неподалеку. Стоило только закричать, и подмога окажется рядом.

Николаэ нервно сглотнул: проклятая рука совсем перестала сгибаться и становилась совершенно бесполезной. Он мог лишь согнуть ее другой рукой. Еще откуда-то взялся мерзкий, липкий туман. Он полз от шумно бегущей реки, чтобы окончательно внушить робость перед силами природы.

– Слышишь? – спросил его Янко. – Опять дрогнуло.

Но Николаэ не слышал. Он больше вслушивался в собственное дыхание и отрывистый стук сердца, которое никак не желало уняться.

– Черта с два… – начал было он и осекся.

Из густой травы, где клубились туманные нити, на него люто глянули два выбеленных смертью глаза. Низкое, глубокое рокотание сотрясло воздух, а потом вперед кинулась темная фигура, исходящая яростью и голодом. Большая зловонная пасть распахнулась перед потрясенным лицом Николаэ, который не успел договорить. Острые клыки вонзились прямо в горло, с хрустом выдирая его прямо с костями, да так быстро и резко, что голова под собственной тяжестью откинулась назад, повиснув на клочьях кожи. В последний миг Николаэ даже успел подумать, что мерзкий яд поганого стригоя ему больше не страшен.

А потом он уже ничего не слышал: ни исступленного крика Янко, ни громкого стрекотания других мертвяков, впившихся в безвольное, содрогавшееся в агонии тело, ни того, как из-за безмолвных могил, утробно урча, выскочили другие – голодные и бешеные.

Янко вопил, размахивая увесистой палицей, утыканной острыми гвоздями. На нее налипла плоть мертвяков. Они безудержно верещали, но не от боли, а от злости, что жертва сопротивлялась.