Влад

Елена содрогается в конвульсиях. Тело не подчиняется ей. Сквозь страшную боль в сознание врывается неясная мысль о знакомом голосе, но все гаснет, тонет в непроглядной черноте.

Ее ослепили и похоронили заживо.

Сейчас она задохнется.

Когда Елена снова открыла глаза, было раннее утро, а у постели в кресле сидела тетя София, уронив голову на грудь, и тихонько дремала. На прикроватном столике догорала масляная лампа.

Жуткие и мучительные картины потоком обрушились на Елену, и она вся сжалась, перебирая в памяти случившееся. Она бы подумала, что это был лишь ночной кошмар, но перенесенные муки казались слишком реальными. Подобного она прежде не испытывала ни в одном сновидении. Так что же это было?

Елена припомнила беззаботный вечер накануне, улыбки и смех, деревянную шкатулку и черную маску… Пряный, приятный запах выделанной кожи, сменившийся смрадом горелой плоти…

Ее передернуло, и к горлу подкатила мерзкая тошнота. Елена отбросила одеяло и на слабых ногах приблизилась к зеркалу, разглядывая бледное уставшее лицо. Как же она не была похожа на счастливую невесту.

– Я была там, – прошептала она своему отражению. – Я все видела. Он так кричал…

Елена вздрогнула: часть боли, которую испытывал тот несчастный, передалась и ей, но если это была только часть, то как жутко и непостижимо страдал он, перенося такие муки? И кто этот юноша?

Она нахмурилась, напрягая память.

– Я ведь где-то подобное уже видела или знала об этом, – сказала она самой себе.

Но где?

Откуда взялись эти чувства – страх заточения и безысходность?

Ярко вспыхнул образ старой часовни, вспомнились долгое падение вниз и деревянный гроб, в который ее заточили, обрекая на медленную смерть…

Снова закружилась голова, и Елена оперлась о дамский столик, чтобы не упасть, и случайно задела фарфоровую статуэтку. Звон разлетевшихся осколков разбудил тетю Софию.

– Елена, дитя мое! – В отражении мелькнула дородная женская фигура. Взгляд тети был обеспокоенным. Елену, невзирая на испытываемое опустошение, потряс ее вид – уставший, изможденный, будто она разом постарела на несколько лет.

Ее руки легли на плечи Елены, успокаивая. Девушка всхлипнула и обняла тетю Софию.

– Ну вот, пришла в себя! – Тетин голос умиротворял. От нее так знакомо пахло пудрой и лавандой. – Как же ты нас напугала, девочка.

– Что стряслось?

Женщина горестно вздохнула.

– Ты так кричала вчера! У тебя снова случился приступ. Но на этот раз он был не похож на те, что мучили тебя прежде. Ох, как мне жаль… Если бы я знала, что приступ можно спровоцировать этой глупой затеей…

Елена вскинула заплаканное лицо: тетя смотрела на нее с непередаваемым сожалением.

– Приступ? – непонимающе переспросила она. – Нет, это было что-то другое… Я видела…

Тетя покачала головой.

– Все видели, моя дорогая. Ты надела маску, и сперва все было хорошо. Ты глядела на шар, улыбалась, ничто не предвещало того кошмара, который случился так внезапно. Ты заговорила о темноте, о подземелье… каких-то пытках… И вот началось. Твой голос звучал на разные лады. Я никогда от тебя не слышала подобного. Кристина даже пошутила, что у тебя редкий актерский талант… Но потом послышались иные голоса. Они звучали страшно. Мне не передать, на что это было похоже. Человек не издает таких звуков. Мне, по крайней мере, не доводилось слышать хоть что-то похожее хотя бы отдаленно. Тебя всю трясло. Первые мгновения мы все сидели, замерев. Никто не ожидал этого. Мы с Милицей просили тебя остановиться, но ты не слушала. Петру взял тебя за руку, чтобы успокоить, и – не поверишь – ты так сильно сжала его ладонь, что она хрустнула! Ты сломала ему руку…

– Я – что? – Елена с неверием посмотрела на тетю глазами, полными слез. – Как это возможно?

– Мы все были в шоке. Петру едва удалось высвободить руку, а ты вскочила, оттолкнув его с нечеловеческой силой. Ты стала кем-то еще… Это так выглядело. И тогда Влад взял тебя за плечи, что-то тихо сказал и сорвал с тебя маску. На мгновение я увидела твои глаза…

Тетя замолчала, собираясь с духом, прежде чем продолжить:

– Они были остекленевшими, зрачки исчезли. Все тело жутко исказилось, напряглось, как и лицо. Оно было другим, не принадлежало тебе. Я бы ни за что не узнала в этих искаженных чертах мою милую племянницу. Но в следующий миг ты закрыла глаза и вся обмякла. Влад подхватил тебя. Петру не мог отнести тебя в комнату, это сделал его кузен. Повторяю, мы все были страшно напуганы.

Елена слушала тетю, качая головой.

– Не могу поверить. Не могу поверить! – Она спрятала лицо в дрожащих ладонях. – О, тетя, значит, приступы снова вернулись? Но самое ужасное, что это видели все. Могу вообразить, какое я произвела впечатление… Но как же бедный Петру? – Она снова взглянула на тетю. – Он сердится? А Милица? Ах, это ужасно. Представляю, какого она мнения обо мне. Хотя, может, она и права…

– Девочка моя, не говори так. Ты разрываешь мне сердце. Это ведь не твоя вина. Ведь мы даже решили, что приступы никогда не вернутся. Последнее время они прекратились. Ума не приложу, что случилось вчера, как эта глупая игра смогла так на тебя подействовать! Ведь прежде приступы случались ночью, во время сна. А теперь что-то изменилось. А насчет Петру не переживай: врач уже осмотрел его и наложил повязку. Перелом есть, но, если руку не тревожить, кость быстро срастется.

– Кость-то срастется, но воспоминания останутся прежними, – проговорила Елена сдавленно. – А что Адриан и Кристина?

– Они всполошились не меньше. Кристина плакала и уверяла, что такого прежде ни с кем не случалось. Она чувствует себя виноватой.

Елена сжала кулаки и бессильно откинула голову назад.

– Здесь нет ничьей вины, – прошептала она, задумавшись, а потом залилась слезами, не выдержав. Тетя София крепко обняла племянницу, прижимая к себе.

– Ну будет, по́лно убиваться. Мы найдем еще хорошего врача, обещаю тебе!

«Если не будет слишком поздно», – подумала Елена, не в состоянии связно говорить.

Елена ждала встречи с Петру и одновременно боялась ее. Как и боялась увидеть обвиняющий взгляд его матери или кого-нибудь еще, но они смотрели на нее с жалостью и сочувствием. Это тоже вовсе не порадовало Елену. В их глазах она была бедняжкой, слабой девушкой, нуждающейся в поддержке и, безусловно, врачебной помощи.

Намеки Милицы стали перерастать в мягкие требования, и Петру, оставшись с Еленой наедине, пояснил: