Влад

Глава 32. Прощание

Взмыленная лошадь несла одинокого всадника по горной дороге. Петру знал, что животное устало, но ничего не мог поделать с охватившим его предчувствием беды. Он мог отправиться в экипаже, но тогда путь до лечебницы профессора Ковача занял бы больше времени.

«Елена! Елена!» – стучало у него в голове, а по коже ползли противные, холодные капли пота. Петру выждал несколько дней в поместье. Сначала прибыла мать Адриана, и он обязан был отдать последний долг умершему. Хотя госпожа Лагоста не узнала, что на самом деле случилось с ее сыном, пришлось ей рассказать о том, что неизвестные пробрались в дом и обезглавили тело, ведомые суеверными страхами. Петру был вынужден в этом признаться, потому что правду утаить бы не удалось, когда Адриана стали бы хоронить.

Бедный Адриан! От воспоминаний о том, что пришлось сделать с ним, по телу Петру пробегала дрожь омерзения. И всему виной один человек. Существо, отвергнутое Богом и людьми. Восставшее из тьмы, чтобы превратить их жизнь в кошмар. Петру отчаянно ненавидел его и сердился на себя, что не смог вовремя распознать тревожные знаки, указывающие на расползающееся зло.

Прибывшие солдаты должны были оберегать дом от любой напасти, как и слуги. Теперь Петру позволил им действовать так, как они считали необходимым: было заготовлено достаточное количество деревянных и железных колов, старательно заточенных, а обилие чеснока и полыни больше не раздражало его. Он готов был завесить ими весь дом, лишь бы это помогло. Слуги, по крайней мере, верили, что это отпугивает нечисть.

Прояви Петру хоть каплю понимания – все вышло бы иначе. Он вспомнил свой последний разговор с Моэску, и кривая улыбка, полная досады, исказила его лицо. Как же он заблуждался! Как они оба заблуждались! Но только Петру был жив, а тело пристава – точнее, то, что от него осталось, – пришлось искать под обломками обгоревшего дома, в котором тот прежде жил.

Когда выставили караульных, чтобы охранять мертвеца, крестьяне нашли выход. Они забросали дом горящими головнями, и тот легко вспыхнул, чтобы обратить в тлен покойника и не дать ему обернуться стригоем. Пожар пытались потушить – но тщетно. Крестьяне были настроены весьма решительно, не отступая от задуманного даже под угрозой ареста или смерти. Кое-кого схватили, но самое главное – дело было сделано. Еще одно чудовище никогда не поднимется из земли, чтобы высасывать кровь.

К несчастью, все записи Моэску сгорели дотла, но Петру надеялся, что те отчеты, которые отправлял пристав в Бухарест, все же окажутся полезными и власти посмотрят иначе на то, что творится в уезде.

Лошадь бежала все медленнее, хлопья пены соскальзывали с ее блестящих боков на землю, и Петру был вынужден позволить ей пойти шагом. Он потрепал ее по мокрой шее, преодолевая еще один крутой подъем. Его глаза зорко всматривались в расстилавшийся перед ним горизонт: за перелеском уже изгибалась река, ведущая к заветной цели.

Скоро! Совсем скоро он увидит невесту. К счастью, сегодня весь день светило солнце, и Петру, хоть он и опасался вероятного нападения стригоев, так и не пришлось ни разу воспользоваться оружием. Теперь он знал, что они передвигаются безбоязненно только во мраке, тумане или в жуткую непогоду. Трусливые кровососы, будь они трижды прокляты!

У Петру немного отлегло от сердца, когда с холма он различил знакомые крыши, прятавшиеся меж зеленых крон. Он пришпорил лошадь, пустив ее рысью под шум стремительно бегущей реки.

Там, впереди, ждала его принцесса, которую ему надо было спасти во что бы то ни стало.

Лошадь едва не падала, когда Петру подлетел на ней к закрытым воротам и потребовал впустить его. Привратник узнал во взволнованном всаднике господина Синешти, но, как и положено, проверил документы, позволяющие пропустить его. Петру едва вынес соблюдение формальностей и тотчас кинулся к главному зданию лечебницы. Все в нем так и трепетало, руки тряслись от нетерпения.

На входе к нему подбежал один из работников и протянул телеграмму:

– Это для вас, господин Синешти. Пришла вчера утром. Мы не распечатывали, ожидая вас.

Петру коротко поблагодарил, на ходу вскрывая телеграмму. Он уже точно знал, что там будет написано. Упомянутые персоны, которых он разыскивал, никогда не проживали на обозначенной итальянской вилле. Ему выражали сожаление, что никак не могут помочь в данном вопросе. Петру сунул клочок бумаги в карман, ускоряя шаг.

Медперсонал с удивлением смотрел на него, но никто не остановил. Петру поспешил в то крыло, где проживали пациенты. Сердце отчаянно подпрыгнуло в груди, когда он заметил открытую нараспашку дверь в комнату Елены. Сейчас он увидит ее!

На застеленной постели неподвижно сидела тетя София, глядя в окно. Туда, где последнее время так часто сидела та отталкивающего вида черная птица. Она будто предвещала беду. Но сейчас птицы не было.

– Что здесь… – только и сумел выдавить он, запыхавшись, и сидевшая женщина медленно повернула голову. Слезы на покрасневшем лице уже высохли, но у нее не было сил подняться или что-то сказать. Она молча протянула Петру свернутый вчетверо лист бумаги.

Он постарался унять противную дрожь в пальцах, но не смог. Развернув белый лист, он узнал красивый, летящий почерк Елены:

«Моя дорогая!

Мне пришлось сделать непростой выбор, но я не могла поступить иначе. То, что случилось, было предопределено давным-давно. Простите за причиненную боль, хотя я не имею права просить об этом. Я бы забрала ее всю себе – терпеть мне не впервой, – лишь бы не доставлять вам страданий. Нам никогда не доведется увидеться вновь, но этому есть веская причина. Прошу об одном: не беспокойтесь обо мне и не пытайтесь меня разыскать. Уверяю, мне ничто не угрожает. Вы должны поверить мне на слово. Я благодарна вам за каждый год, посвященный мне с такой любовью. Поверьте, это было взаимно.

Сердечно обнимаю, Елена»

Петру трижды перечитал послание и посмотрел на тетю Софию.

– Как это понимать?

Голос прозвучал глухо. Петру не узнавал его. Тетя София, вздохнув, протянула ему еще один сложенный лист.

– Предназначено тебе.

Петру опустился на диван, на котором часто сидел, разговаривая с Еленой. Строчки прыгали перед глазами, и он не сразу разобрал написанное:

«Петру, милый!