Влад

Экипаж с грохотом влетел в деревню и все же замедлился: возница опасался, что под копыта лошадей могут попасть местные. Не хватало еще этим подлить масла в огонь. Деревенские и так смотрят с ненавистью и презрением и только мечтают, как бы поквитаться с суровым чиновником из столицы.

Лошади остановились у дома, в котором жил пристав. У входа, как обычно, стояло двое-трое солдат, остальные несли патрульную службу, но несносные крестьяне улучали момент, чтобы провернуть свои грязные языческие делишки, которые прикрывали поклонением единому христианскому богу. Моэску был убежден: церковь не поощряла ничего подобного. Вменяемые святые отцы не устраивали проповедей о мороях и стригоях, сбивая с толку и без того безграмотное население. Жаль, ему больше не предоставили копий бесед того профессора с сумасшедшим Ботезату. Они показались ему довольно любопытными. И пожалуй, стоило направить новый запрос в судебный участок. Даже если они станут упираться. Он отыщет способ надавить на профессора. В конце концов, он не делает ничего дурного! Моэску даже испытывал раздражение, что каждый раз приходится преодолевать какие-то бюрократические препятствия и терпеть всякого рода проволочки. Именно потому в стране и не могли навести порядок должным образом. По его мнению, все нужно было делать гораздо быстрее. Тут бы пригодились еще несколько управленческих реформ.

Впрочем, хмурое настроение пристава несколько улучшилось, когда один из солдат передал ему запечатанный пакет. Он вскрыл печать и извлек долгожданный отчет касательно той уродливой лапы мерзкой твари, бывшей когда-то человеком.

Внимательно ознакомившись с изложенным, Моэску зашагал взад-вперед, нервно кусая губы. Из угла, обвешанного белыми с красной вышивкой рушниками, на него взирали лики святых. В их изучающем и строгом взгляде ему привиделась насмешка.

«Ты близок к разгадке, – словно говорили они. – Достаточно ли в тебе силы духа и веры, чтобы принять неизбежное?»

Нет, Моэску еще не был к этому готов. Как и не был готов принять крушение собственных убеждений. Он еще поборется за установление явных фактов! Он им всем докажет!

В порыве негодования пристав так задумался, захваченный бурным потоком мыслей, что чуть не поставил стакан с водой мимо стола, но вовремя спохватился.

Из отчета следовало, что оторванная кисть определенно принадлежала человеку. Загвоздка заключалась в том, что человек был давно мертв, когда пуля угодила в запястье и оторвала кисть. Но при этом проведенные химические опыты над взятыми образцами тканей и мышц показали слабые реакции, которые свойственны только живым! Казалось, будто кисть все еще способна функционировать, несмотря на то что были видны явные признаки разложения.

Пристав понимал, что отчет не мог быть подделкой. Он специально не сообщил никаких подробностей – например, что на момент отсечения кисти странное существо передвигалось. Притом обладало внушительной силой и скоростью. И, что не менее страшно, оно питалось.

Теперь Моэску лихорадочно раздумывал, стоит ли сразу сообщить об этом или подождать проведения дополнительных исследований, которые, как его уверяли, были необходимы. Очевидно, представленный материал смутил ученых и экспертов. Но они, несомненно, заинтересовались подобным случаем.

Что делать с такими существами? Можно ли их использовать? И, что особенно тревожило, кто создавал их такими? Природа или человек?

Пристав устало отложил отчет. В мозгу бились предположения, мысли, которые он сам доводил до абсурда и тут же опровергал.

Мог ли быть прав господин Петру?

Нет! Сомнения недопустимы! Он еще не сошел с ума! Пристав в ярости пнул ни в чем не повинную скамью, и та с грохотом опрокинулась. На грохот тут же отреагировали: в дверном проеме показалось настороженное лицо караульного. Он заметил покрасневшее, рассерженное лицо начальника, опрокинутую скамью и все понял, молча закрыв дверь.

Пристав вдруг осознал, что жутко устал. Устал гоняться за крестьянами, устраивать облавы на кладбище, подозревать всех в злом умысле, разбираться в том, что не укладывалось в рамки логики и простого понимания. Он махнул рукой, добрел до своей постели и измученно рухнул на нее. Ему хотелось отдохнуть, выбросить все мысли из головы.

И тогда, быть может, ему станет легче.

Моэску проснулся, когда за окном порядком стемнело. Слабо горела масляная лампа, распространяя теплый желтый свет. На столе виднелся поднос с приготовленной едой. Видно, пока он спал, ему заботливо принесли ужин. Должно быть, солдат заглядывал сюда, но, увидев его спящим, не стал тревожить.

Пристав потянулся, ощутив, как пробуждается зверский аппетит. Пожалуй, Георгий Моэску давно не позволял себе провести в постели бо́льшую часть дня, но теперь снова был бодр и полон сил.

Весело напевая, он встал и подошел к столу с оставленным там подносом. Изумительно пахло жареным мясом и приправами, а заметив небольшой графинчик с вишневой настойкой, пристав и вовсе пришел в отличное расположение духа. Потирая руки, он плеснул из графина в стакан, вдыхая горько-сладкий вишневый запах, и причмокнул, предвкушая приятный вечер. В этот самый миг Моэску почувствовал, что он здесь не один, и краем глаза различил, как вдоль стены медленно движется светлый силуэт.

Стремительно обернувшись, он замер, глядя на испуганную молодую девушку, прижимавшую руки к груди. Моэску оторопело уставился на нее, не понимая, как она могла сюда попасть, и приоткрыл рот, чтобы позвать караульного, но девушка тут же затрясла хорошенькой головкой, отчего ее темные волосы разметались по плечам и груди.

– Прошу, – взмолилась она. – Мне нужна ваша помощь!

Выглядела она такой невинной и слабой, что у Моэску защемило сердце и он ощутил острую потребность защитить ее. На бледном лице девушки светились пронзительные голубые глаза, столь же ярким и чистым цветом обладали губы – припухшие, красные, точно она выпила ягодный сок.

«Хороша, – подумал он, не в состоянии отвести от нее взгляд. – Такие не забываются…»

Он облизнул пересохшие губы, поспешно сглотнув.

– Кто ты, дитя? – ласково обратился он к девушке. – Откуда пришла сюда?

Пристав заметил, что ее светлое платье имеет такой фасон, который предпочитают знатные дамы. Да и внешность у нее была совсем не такая, какой обладали многие крестьянки: кожа, волосы, голос, томная грация – все это выдавало в ней прирожденную аристократку.

– Боюсь, туда, откуда я пришла, мне нет возврата, – грустно произнесла девушка и всхлипнула.