Морпех 4: Победа!

Глава 26

Австрия была чистенькой и аккуратной — дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

— Вась, ты глянь. Одно к одному.

— Ну.

— А у нас так никто не складывает.

— Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы при этом дрались злее, чем в Венгрии, и заслоны на перекрёстках теперь состояли пополам из тех, кто воевал четыре года, и тех, кто получил винтовку неделю назад.

Второго апреля мы взяли в плен троих под мостом у железной дороги. Одному было лет пятнадцать, второму под шестьдесят, третий был настоящий солдат, из парашютистов, и он один и стрелял — до тех пор, пока не понял, что бесполезно, и не поднял руки.

— Этих куда? — спросил Мятлев.

— В тыл, всех троих.

— Так этот же малой совсем.

— И че, поджопник и к мамке? Формально — солдат, пусть как солдат и пашет.

На четвертый день, на дневке, Тюлькин приволок в расположение патефон и коробку пластинок, и до вечера в саду играло что-то венское, потому что других пластинок в коробке не оказалось. Колька слушал стоя, не садясь, и когда пластинка кончилась, поставил её заново.

— Нравится? — спросил я.

— Это не то, — сказал он. — Это перепев. Оркестр плохой.

— А хороший где?

— В Вене, — ответил он и пошёл проверять посты.

Шестого мы вошли в город с юга, и до десятого рота работала в кварталах Зиммеринга — от подъезда к подъезду, через дворы, как в Будапеште, только дома были ниже, а подвалы полны людей. Из подвалов выходили с поднятыми руками и сразу начинали объяснять, что они не немцы, а австрийцы, и что их оккупировали в тридцать восьмом.

— Ага, — соглашался Калюжный. — Всех оккупировали — и румын, и венгров, и этих. А хто ж тогда до Сталинграда доехал?

Девятого и десятого дивизия дважды пробовала выйти к мосту через Дунай и дважды не вышла. Я про этот мост знал больше, чем мне полагалось знать, и знал, что он единственный. Но об этом мне никто не докладывал, поэтому я молчал и ждал, пока доложат.

Доложили вечером десятого.

Востриков привёз меня на набережную канала, в подвал под разбитым домом где сидели сидели чужие. Морской капитан второго ранга, два армейских подполковника, старший лейтенант в мокром бушлате и сапёрный майор с рулоном под мышкой.

— Разведрота триста двенадцатой, — представил меня Востриков. — Прикомандирована.

На меня посмотрели без интереса. Потом посмотрели на грудь и посмотрели ещё раз, уже внимательнее, а капитан второго ранга подвинул мне ящик.

— Садитесь, товарищ капитан. Смотрите сюда.

На столе лежала карта города и поверх неё — схема моста, нарисованная от руки.

Задачу мне поставили за четыре минуты, и она была простая. Пять километров вверх по Дунаю на бронекатерах. Оба берега у немцев. Днём, потому что ночью по фарватеру не пройти — там затопленные баржи и обломки взорванного Венского моста. Высадка прямо у опор, на оба берега. Захватить мост и держать до подхода своих.

— Мост заминирован, — добавил сапёрный майор.

— Сколько зарядов?

— Неизвестно.

— Схема есть?

— Схемы нет.

— Где подрывная станция?

— Тоже неизвестно, — майор развернул рулон. — Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.

— Обычно, — повторил я.

— Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.

Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.

— Разрешите уточнить, — спросил я. — Кто режет провод — мы или сапёры?

— Сапёров с вами не будет, — ответил капитан второго ранга. — На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.

— Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.

— Найдём.

— И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.

— Вы где учились? — заинтересовался сапёрный майор.

— На практике, товарищ майор.

Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.

— Пять километров, — вздохнул Тюлькин и оживился. — А на катере довольствие морское или наше?

— Наше.

— Жалко.

— Товарищ капитан, — подал голос Шабанов. — А на этих катерах укачивает?

— Тебя укачает, — пообещал Калюжный.

— Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!

— Так тебя в Керчи и не спрашивали.

— Отставить, — сказал я. — Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.

Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.

Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир — лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.

— Товарищ капитан, — спросил Шульга снизу. — А долго?

— Минут двадцать.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.

Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого — что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.

По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.

— Не вставать! — орал я. — Всем лежать!!!