Страница 87 из 96
— Поверила бы, — сказал Лунарь.
Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.
— Долго, — сказал он.
Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.
Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.
Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.
— Свои, — сказал Лунарь. — Слышь. Свои мы. Русские.
Мужчина опустил руки и заплакал — без звука, только лицо задвигалось.
Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.
— Чем жили?
Он показал рукой на кухню.
— Всё, — решил я. — Степан. Оба твои.
Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки — быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.
— Товарищ капитан!
— Отставить.
— Так он же…
— Я сказал отставить! Тушёнку убрать!
Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.
— Слушать сюда, — сказал я громко, чтоб слышали все. — Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц — к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!
— Слышу, — отозвался медик.
— Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.
— Понял.
— Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.
Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.
Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.
Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую — в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.
— А ров? — спросил Мятлев.
— А ров не наш. Ров — это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.
— Так они когда приедут?
— Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.
Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.
Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.
До самой темноты в роте не пошутили ни разу.
Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.
Столб стоял у самой обочины — обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.
Рота остановилась сама, без команды.
— Ну шо, — хлопнул в ладоши Калюжный. — Германия!
— Австрия, — поправил Колька.
— Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.
Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.
— Ты чего? — спросил Кабанов.
— Сестре. Пусть лежит.
— Так это ж просто деревяшка.
— Это, — сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, — государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.
Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.
— Ну и чего? — спросил Шабанов.
— Ничего, ссытся как дома.
— Тьфу.
Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.
Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».
— Семьдесят километров, — огласил я вслух.
— До чего? — спросил Шабанов.
— До конца.
Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.