Страница 51 из 96
— Товарищ капитан? — спросил Тюлькин.
— Пиши дальше.
На следующий день я послал донесение в дивизию: координаты, число погребённых, список фамилий, просьба передать в соответствующие органы для установления и извещения родственников.
Востриков прочитал и посмотрел на меня поверх бумаги.
— Вы понимаете, что это не боевой документ?
— Понимаю.
— И что ко мне такие бумаги вообще-то не идут?
— Понимаю, товарищ майор.
Востриков ещё посмотрел, потом взял перо и расписался в углу.
— Двадцать два человека, — сказал он. — Двадцать две семьи, которые три года получают на них «пропал без вести». Это, товарищ капитан, знаете что такое? Это не пенсия, это подозрение. — Он аккуратно промокнул подпись. — Идите. Я передам.
— Спасибо.
— И вот что, Сидорин. — Он поднял голову. — Вы там дальше в город войдёте. Я знаю, что вы тут воевали. Всё знаю. — Он помолчал. — Вы там работайте, а не вспоминайте. Вспоминать будете после победы.
— Так точно, товарищ майор.
Восьмого апреля вечером мы стояли на высоте, и с высоты было видно город. Отсюда до окраин оставалось километров двенадцать. Уже виднелись трубы, водокачка, крыши пригорода, а дальше, за ними, угадывалась серая масса, и над ней стояли дымы — немцы жгли то, что не могли увезти, и жгли они это второй день.
Рота стояла и смотрела, потому что смотреть на город перед штурмом — это профессиональная необходимость, а не сентиментальность. Тюлькин прикидывал, где могут быть склады. Гацоев смотрел на подходы. Пшеничный молча выбирал себе высотки.
Колька подошёл и встал рядом.
— Это она? — спросил он тихо.
— Она.
Он смотрел долго.
— Я оттуда, — сказал он. — Ну то есть не совсем оттуда, я с Молдаванки. Товарищ капитан, вы помните, вы меня из подвала вытащили? В сентябре?
— В октябре.
— Точно, в октябре, — согласился Колька. — Я тогда думал, вы меня убьёте. Вы очень злой были.
— Я был не злой, а занятой.
— Ну да, — сказал он. — А потом я целый год думал, что этого города больше нет. Что его вообще нет, понимаете? Что мне это всё приснилось — и Молдаванка, и школа, и всё. Потому что если он есть, то как же так вышло, что мы там не живём?
Я не нашел ответа.
Дымы над городом стояли ровно, потому что вечер был безветренный.
— Коль.
— А?
— Мать твоя где?
— Не знаю, — сказал он просто. — Я писал на старый адрес три раза. Ответа нет.
— Послезавтра будем в городе.
— Я знаю, — сказал Колька. — Я потому и стою.
Ночью я не спал. Вышел, сел на снарядный ящик и стал курить — догнала таки дурная привычка, но в День Победы одну выкурю и брошу насовсем — глядя на зарево над городом — слабое, красноватое, ровное. Их там горело несколько, этих пожаров, и они не расползались, потому что немцы жгли аккуратно, по объектам, как всё, что они делали.
Рядом сел Калюжный. Не спросил ничего, просто сел и достал кисет.
— Петь.
— Га?
— Ты когда в последний раз про Марусю думал?
Он затянулся.
— Сегодня, — сказал он. — Я про неё каждый день думаю. Просто вслух не говорю, шоб не сглазить.
— А если бы тебя послали её освобождать?
Калюжный подумал.
— То я б, — сказал он медленно, — до самого крыльца дошёл. А там бы стоял и не заходил. Пока кто-нибудь не выгнал.
— Почему?
— А потому шо, Васько, пока не зайшов — вона жива.
Я докурил, притушил и убрал окурок в кисет.
— Я туда войду, — сказал я. — И там нет никого. Ни одного человека, к которому я мог бы прийти. Все, с кем я оттуда уходил, — в земле, кроме двоих. Ты и Колька.
— Так и я о том же, — сказал Калюжный. — Двое — это не нуль. Это цельных двое.
Он поднялся, отряхнул шинель и пошёл спать. А я остался и досидел до рассвета пока не начали бить наши, и десятое апреля сорок четвёртого года началось.