Морпех 4: Победа!

В восемь сорок немцы накрыли нас минометами — шесть стволов, минут двадцать — и работали грамотно, вдоль промоины, от края к краю. В яру спрятаться некуда, стенки крутые, мины ложатся в горло, и осколки идут по всей глубине. Я загнал всех, кого мог, под козырёк осыпи и в немецкие ровики наверху, а сам сидел в ровике правого пулемёта и слушал, как ходит ходуном земля.

На двадцатой минуте миномёты перенесли огонь дальше, за яр, и это означало только одно.

— Идут! — заорал Мятлев слева.

Они шли по обеим сторонам от промоины и по самой промоине, снизу, от воды, куда просочились под прикрытием миномётов. Сверху их было видно поздно, потому что стенка яра нависает и мёртвая зона под ней метров двадцать.

— Бабенко! Вниз, к нише, там раненые! Шабанов, гранаты, по стенке вниз, не жалей!

Первые три ушли хорошо, четвёртая булькнулась в Днепр и рванула там на радость рыбам. Наверху к этому времени было тесно. Немцы дошли до ровиков, и там началась рукопашная.

Одного я встретил на входе, и н был выше меня и шире, и очень торопился. Я ушёл вбок, пропустил его и ударил финкой под мышку, снизу, а потом ещё раз в шею, потому что первый удар такого хряка не остановил.

Второй прыгнул сверху, и мы упали оба. Он оказался наверху и взял меня за горло. Держал, тварь, правильно, и я почувствовал, как мир поплыл. Финка была подо мной, и взять ее я не мог. Подняв руку, я схватил немца за лицо и вдавил большой палец в глаз. Враз дернулся, хватка ослабла, и я смог схватиться за финку. Когда я поднимался, Мятлев откуда-то сбоку почти в упор снял бегущего на меня немца.

Всё это заняло минуты полторы. Потом стало тихо, и я сел на бруствер и обнаружил, что дышу открытым ртом и что руки у меня трясутся. Это нормально и пройдёт через минуту.

— Командир! — крикнул снизу Бабенко. — У ниши двое было, оба готовы! Наши целы!

— Считай своих. Доложишь.

Десять утра. Нас осталось двадцать шесть.

Степан, наш ротный медик, работал под козырьком осыпи, где я велел вырыть нишу ещё в темноте. Он резал, зашивал, орал на раненых, чтоб не дёргались, и матерился так, что двое перестали стонать от изумления. Когда мина легла в двадцати шагах и его присыпало глиной по пояс, он вылез, отряхнулся и продолжил зашивать с того же места.

— Командир! — крикнул он мне между разрывами. — У меня бинтов на четверых! Дальше рвём рубахи!

— Скинемся! — пообещал я.

— Китель отдам, тельник — ни! — добавил Калюжный.

К десяти утра патронов к МГ осталось на две ленты, гранат — восемнадцать штук, а на нашем берегу переправа встала: немец разобрался в ситуации, понял, что нас здесь мало, частично забил и перенес все внимание на реку, стреляя по любой лодке, которая пыталась переплыть Днепр.

Я послал через реку Кабанова с запиской в четыре строки. Он дошёл.

Лодка пришла к нам в половине второго, среди бела дня, и как она дошла — я до сих пор не понимаю. В ней было четыре ящика патронов — один для МГ, трофей — два ящика гранат, мешок бинтов и человек, который стоял по колено в воде и что-то мне докладывал в спину, потому что я был занят ящиками.

— Потом, — оборвал его я. — Ящики наверх, бегом, по одному, с интервалом. Ты — в третий взвод, там сейчас старший сержант, он тебе покажет. Вопросы после темноты.

— Есть.

Он взял ящик и понёс его наверх, а я взял второй и понёс следом, думая о том, что изобилие на нас свалилось очень временное, а будет ли еще лодка — хрен знает.

Третью атаку отбивали в четыре. К этому времени наверху сидели уже не только мы: с левого берега за ночь и день просочилось человек полтораста из стрелкового полка, и плацдарм перестал быть нашим личным делом. Но участок над яром по-прежнему держала рота, потому что приказ не изменился.

Немцы выкатили самоходку. Она выползла на ровное в шестистах метрах, встала боком и начала работать по краю обрыва — по одному снаряду в полторы минуты, разбирая наши ровики по очереди. Против неё у меня не было ничего: ни пушки, ни бронебойки, ни возможности подойти, потому что подходить пришлось бы через шестьсот метров голой стерни.

Зато у меня была условленная с вечера пара красных ракет и артиллерия на плоском берегу.

— Пшеничный! Ракеты, две красных, с интервалом!

Ракеты ушли. Артиллерия молчала четыре минуты, и эти четыре минуты я считал вслух, потому что считать вслух легче, чем молча, а самоходка за это время разобрала ровик, в котором пятнадцать минут назад сидел я.

Потом с того берега пошло. Легло сначала с недолётом, по обрыву, осыпав нас глиной, потом перенесли, и на третьей серии самоходка задымила и стала пятиться, а пехота, которая уже поднялась и шла, залегла в стерне.

Двести метров стерни, лежащая пехота, два трофейных МГ сверху и наши автоматы — так-то че не работать? Я стрелял из оптики, потому что в лежащего стрелять нужно точно, и в приоритет брал тех, кто пытался ползти назад организованно — унтеров, связного, второго номера с коробкой. Пшеничный занимался тем же, и у него получалось лучше.

Слева от меня кто-то очень грамотно кидал гранаты: не по площади, а по конкретным ложбинкам, куда забивались немцы. Кидал далеко и с колена, и после четвёртой в одной ложбинке перестали шевелиться совсем.

— Кто там гранатами? — спросил я, не отрываясь от стрельбы.

— Лейтенант новый, — отозвался Мятлев.

— Хоть что-то умеет, — похвалил я и выстрелил в немца, который тащил своего раненого.

К пяти они ушли за перегиб, оставив на стерне десятка три.

Отбились.

Стемнело в шестом часу, и с темнотой через реку пошло всё сразу: лодки, плоты, понтоны, которые наконец подвезли, и полк за полком.

Наверху стало тихо в девять вечера. Не совсем тихо — слева ещё постреливали, и где-то за обрывом ухало — но у нас в яру стало тихо, и люди начали засыпать прямо там, где сидели и стояли.

Я обходил ровики, как обхожу всегда, и считал, кого не хватает. У третьего взводе остановился — из ровика доносилась музыка.

Плохая. Губная гармошка, три ноты вверх, три вниз, и на четвёртой сбой, потому что у играющего дрожали руки. Он это понял, остановился, подышал и начал заново, и снова сбился на том же месте. Я постоял, потом дошёл до ровика и сел на край:

— «Синий платочек» так не играют.

— Так я и не «Синий платочек», товарищ капитан, — ответил новенький лейтенант, который на гармошке и упражнялся. — Я вообще ничего пока не играю. Пальцы не слушаются.

— Первый бой?

— Первый после курсов.

— Тогда нормально. Через неделю пройдёт.