Морпех 4: Победа!

Глава 13

Днепр я увидел двадцать первого октября, с левого берега, и первое, что сделал — посмотрел в небо. Птиц было мало, но они вполне себе долетали до середины и даже до другого берега.

— Врет память народная, — вздохнул я.

Днепр, тем не менее, впечатлял — восемьсот метров чёрной воды, посередине песчаная коса с ивняком, а дальше правый берег: обрыв метров в семьдесят, глинистый, рыжий, и оттуда сверху вниз смотрит всё, что немец туда затащил. Наши стояли на плоском, они на высоком. Так было по всей реке от Киева до устья, и это было главной проблемой этой осени.

Задачу нам дали простую по формулировке и мерзкую по существу: в ночь на двадцать четвёртое переправиться, зацепиться за яр, который резал обрыв в двух километрах ниже села, и держать, пока через реку не пойдут полки. Сколько держать — никто не сказал, а значит, держать до тех пор, пока держится.

Переправочных средств не дали никаких, потому что их не было. Тюлькин с Шабановым за двое суток собрали по прибрежным хуторам четыре рыбацких лодки, две из них дырявые, и сколотили три плота на пустых бочках из-под горючего. Плоты Тюлькин называл «паромами» и обижался, когда смеялись.

Ставку командира третьего взвода — гурьевскую ставку, за которую я полтора месяца воевал с бумагами — закрыли назначением из резерва фронта. Фамилии в извещении не было, было «мл. лейтенант, прибытие к 20.10». Рапорт мой по Гацоеву на этом умер, и Востриков его вернул без резолюции.

— И шо ты на него взъелся? — спросил Калюжный на третий день. — Ты ж его не бачив.

— Вот и плохо, что не бачив. Приедет мальчик, мне его учить с нуля, а у меня Днепр на носу.

— Так ты и Бабенко учил.

— Бабенко я учил в июле, когда время было.

Тюлькин, разумеется, разнёс это по роте за полдня, и к двадцатому числу неведомый лейтенант превратился в ротного персонажа. Ему заочно приписали очки, папку с бумагами, мамины пирожки и привычку строить всех по утрам. Шабанов клялся, что видел таких в запасном полку и что они пахнут одеколоном. Пшеничный, слушая всё это, один раз коротко хмыкнул, что в его случае приравнивается к десятиминутному истеричному гоготу.

Двадцатого лейтенант не приехал. Двадцать первого тоже. К двадцать третьему я про него забыл, потому что стало не до того — ночью двадцать третьего похолодало, и это было хорошо: над водой встал туман.

Пошли в час сорок, без единого выстрела с нашей стороны. Первой шла лодка с Мятлевым и восемью его людьми, следом моя, за нами два плота. Гребли обмотанными вёслами, и всё равно было слышно, как течёт вода вдоль борта — для меня слышно, а для немца, я надеялся, нет.

Двести метров. Четыреста. Туман шёл полосами: то белая стена, то вдруг чистое окно, и в окне видно всё до самого обрыва. На пятистах над рекой лопнула ракета. Она повисла справа, метрах в трёхстах, и висела долго, а вода вокруг стала белой и очень гладкой. Мы на ней — четырьмя чёрными коробками, стыдливо прикрытыми туманом. Все замерли и легли, кто где сидел, не вынимая весел из воды — блестят.

Ракета догорела и с шипением упала в воду. С обрыва не ударили. Значит, не увидели, или увидели и не поверили, или пулемётчик отошёл поссать — на войне последняя причина работает не реже первых двух.

— Гребём, — шепнул я. — Спокойно гребём.

До косы дошли за двадцать минут. За косой тумана не было совсем, и последние триста метров мы плыли…

— Шли! — поправил меня мой внутренний Калюжный.

…По открытому пространству. Здесь удача кончилась, и по нам ударили сверху, сразу с двух точек. По воде пошла дорожка всплесков, и по ней было хорошо видно, что она нас догоняет. Догнала правый плот. Я слышал, как по нему прошла очередь — глухо, по бочкам, доскам и людям — как кто-то заорал и упал в воду, и как плот развернуло течением.

— Не грести! — заорал я. — Ложись, течением снесёт!

Мы залегли, нас несло течением, кружа и подергивая. Через пару минут, в два двадцать, мы уткнулись в глину под обрывом. Из четырех лодок и трех плотов добралось шесть посудин и сорок девять человек из шестидесяти двух.

Яр был хороший — узкая промоина, метров сто пятьдесят в глубину берега, с крутыми стенками и с выходом наверх по осыпи. Немцы в нём никого не держали, потому что держать его было незачем — через яр не проедет ничего тяжелее лошади.

Наверху, по обе стороны от выхода, сидели два пулемёта. Их мы взяли до рассвета. Левый достался Мятлеву, и как он его брал, я не видел. Правый брали мы с Шабановым и четверьмя бойцами, по осыпи, ползком. Осыпь под руками ехала вниз мелким сухим шорохом, и каждый раз, когда она ехала, мы замирали. Двадцать метров ползли одиннадцать минут.

Расчёт, естественно, не спал, а пялился в темноту — все пятеро, потому что на берегу стоял кипеш. Мы распределили цели и сняли расчет огнем почти в упор — «стелс» все равно провален. После залпа, пока немцы еще оседали на землю, мы уже заняли позицию. Со стороны немцев дуриком сунулось подкрепление в десяток человек. Мы постреляли, парочка уцелевших врагов убежала обратно.

К пяти утра мы сидели наверху, на краю обрыва, в немецких же ровиках, с двумя МГ и видом на восемь километров вперёд. Внизу под нами лежал Днепр, и на нём в сером свете уже было видно, как от нашего берега отваливают лодки второго рейса. Светало, о нас знали, поэтому мы развели костерок, подсушиться и попить чаю из синенького эмалированного чайника.

— Товарищ капитан, вы ж его через Днепр тащили, — заметил Шабанов с уважением. — Я видел. У вас вещмешок звенел.

— Тащил.

— А чего?

— А того, что чай из котелка отдаёт котелком.

Роте это понравилось, и у нас появилась новая байка — о том, как капитан аж чайник на себе через Днепр пер. Меня это вполне устраивало, а чай в то утро был лучший за всю войну — я выпил две кружки и не отказался бы от третьей.

В семь ноль пять немцы попытались нас выбить. Пехота, рота примерно, пошла вдоль края обрыва с северной стороны, где ровно и удобно. Шли не спеша, потому что не знали, сколько нас, и, судя по всему, думали, что нас человек пятнадцать.

Мы дали им пройти до двухсот метров и открыли из обоих МГ сразу. Немецкий пулемёт хорош тем, что слышно его далеко и звучит он страшно, и когда по тебе бьют из двух твоих же машинок, это сбивает больше, чем потери. Они залегли, полежали, поползли назад. Оставили человек двенадцать.

— Хорошо посидели, — оценил Калюжный.

— Второй раз потруднее будет, — велел я своим не расслабляться.