Морпех 4: Победа!

В цеху была провалена крыша, и в дыру затекал дождь. Внутри рядами стояли станки — аккуратно расшитые с фундаментов, обёрнутые в промасленную бумагу, подготовленные к вывозу и брошенные. На каждом мелом стоял номер.

— Гля, — сказал кто-то в темноте. — Наши станки-то.

Сказал с обидой, потому что это — народная собственность.

В конце цеха, за конторкой, мы нашли живого немца. Он с апатичным видом сидел на ящике и наматывал бинт на левую руку правой и зубами. Ладонь была обожжена до мяса.

Шабанов вздёрнул его за шиворот. Немец не сопротивлялся.

Рядом с ящиком лежала бухта. Я поднял её и повернул к свету. Шнур огнепроводный, серый, в оплётке. Бухта была почти пустая — метров пять на дне, обрезанные концы. Льва со мной не было, а немецкого я знал десяток слов, и все не те. Но считать умеет и немой.

Пять метров на дне бухты. Значит, размотали её всю. Значит, шнур длинный, значит, замедление большое, значит, поджигать будут не в последний момент, а заранее, из галереи, и уйдут по гребню на тот берег спокойным шагом.

Я посмотрел на часы — три двадцать.

— Калюжный, пленного в тыл, двоих в сопровождение. Роте — вперёд, бегом. Времени у нас нет.

Времени у нас не было с самого начала, но теперь я знал, насколько именно.

В половине четвёртого мы вышли к посёлку у самой станции, и там нас положили как следует.

Пулемёт стоял в трансформаторной будке, в проломе, бил вдоль улицы во всю её длину, а улица была прямая, как стол. Мы сунулись дважды. Оба раза откатились, и во второй раз оставили на мостовой двоих.

— Мятлев, обходишь дворами справа. Бабенко — слева, огонь по будке, только огонь, не подниматься. Гнездилов, со мной, вдоль стены.

— Есть.

Стена была длинная, глухая, склад или пакгауз, и шла она под небольшим углом к улице, и я рассчитывал, что этого угла хватит.

Пройти было нужно двести метров. Мы прошли сто восемьдесят. Пулемет бил не по нам — он бил по улице, длинными, а теперь просто повёл ствол дальше, чем вёл до этого. Очередь прошла по стене на уровне груди, выбивая штукатурку белыми точками, и точки шли слева направо, и посередине этой строчки шёл Гнездилов.

Я оттащил его за угол, но было поздно. Карандаш выпал из его кармана, покатился по мостовой фиолетовым концом вперед и остановился в трещине. Идти дальше смысла не было, поэтому я несколько минут постреливал из-за угла в сторону пулемета, привлекая внимание. Когда я в очередной раз перезаряжался, услышал пару разрывов — Мятлев дошел и закинул расчету гранаты.

Плотину мы увидели на рассвете, в шестом часу. Она стояла поперёк реки, длинная, серая, с быками. По гребню шла дорога, и по этой дороге в сторону правого берега уходили последние немецкие машины. До неё было метров четыреста.

— Вперёд, — скомандовал я.

Мы прошли метров триста, и воздух стал твердым. Взрыв — череда взрывов внутри и снаружи плотины — грянули длинной, ритмичной волной. Взрывная волна прижала нас к земле, сверху падали куски плотины, грохот больно стучал в уши.

Из тела плотины, снизу, из галереи, било белым и рыжим, её выгибало изнутри, по гребню шла трещина, и в эту трещину уже лезла вода. Я поднялся на колено и смотрел, как оно идёт. Вода поначалу шла тонко, почти прилично, а потом нашла себе дорогу и пошла бурным, ревущим потоком.

Рядом сел Калюжный, весь серый от пыли и грязи. Он вытер лицо рукавом, отчего стало только хуже.

— Не успели, — вздохнул он.

— Мы и не могли, — вздохнул и я.

Я знал, что мы не успеем. Знал ещё двенадцатого, в четыре часа дня, когда Востриков положил на стол мутную фотографию с рваным краем. И всё равно провёл роту через четыре километра города и оставил на этих четырёх километрах шестерых. Приказ нужно выполнять — даже безнадежный, потому что пока плотина не взорвалась прямо на глазах, существует призрачная возможность успеть — что бы я там не думал и не говорил.

Трещина расширилась, и вода с ликованием торопилась занять старое русло. Она подняла со дна всё, что там лежало со времен постройки плотины, и понесла это к островной оконечности: доски, бочку, чью-то будку, вздутую тушу лошади. У самого берега крутило в водовороте зелёный немецкий ящик из-под мин, а он не хотел тонуть.

С правого берега по гребню били — редко, для порядка, потому что стрелять оттуда толком было уже некому и не в кого. Шабанов подошёл к самому краю и посмотрел вниз.

— Товарищ капитан, а её обратно можно?

— Что обратно?

— Ну плотину. Починить.

— После войны все будет можно, — ответил я.

Город добивали весь день. К вечеру рота сидела в чужом дворе, под навесом, и сушилась у железной бочки, в которой Тюлькин сжигал куски чьей-то мебели. Мебель была хорошая, с гнутыми ножками, и горела весело.

После обеспечения тепла, старшина разобрал вещи Гнездилова: две пары портянок, бритва, сорок два рубля, три конверта чистых и один надписанный, но пустой. И химический карандаш, обгрызенный с двух концов — его подобрал и принес я.

Карандаш он повертел, посмотрел на обгрызенные концы и положил себе в карман.

— Кто теперь письма писать будет? — спросил кто-то.

— Найдём кого, — успокоил Тюлькин.

Я вышел со двора и дошёл до конца улицы. Отсюда был виден изгиб реки и остров, правый берег за ним, и всё это лежало ровно так, как я помнил, только руины домов были другими.

Я стоял и ждал.

Никто не пришёл. Ни Гурьев, ни Хасанов, ни дед Пантелей. Пусто, как и было с апреля.