Страница 3 из 96
— Не, — Лунарь даже не поднял головы. — Сразу. Даже не булькнул.
Я посмотрел. Немецкая пуля вошла под левую лопатку и там осталась, судя по тому, что спереди ничего не было. Сапог с отошедшей подошвой торчал из воды. Перевязан бечевкой — Мишарин все-таки оказался нормальным красноармейцем.
— Диск отдай Федьке.
— Так я ж…
— Лунарь.
Он вздохнул всем телом, как вздыхают на ярмарке, отдавая хорошую вещь за половину цены.
— Отдам.
Мост посмотрели, пока рота потрошила немецкие ранцы. Лев спустился к воде, походил по осклизлому бетону, залез на упавший пролёт, постучал по нему чем-то железным и полез обратно, весь чёрный по колено. Мужики успели развести костер, и сапер сел к нему греться и переодеваться в сухое.
— Ну?
— Опору подорвали одну, вторую пожалели. Спешили, — он обтёр руки о голенище. — Если сапёры придут с брусом и не будут дурить, за сутки пустят гужевой, за трое — машины.
— А если будут дурить?
— Тогда неделю, — Лев ещё раз оглянулся на мост и покачал головой почти уважительно. — Красиво уронили, зараза. Ровно, одним зарядом. Сразу видно, что не первый мост у человека.
Немцы в ранцах носили: галеты, эрзац-кофе, письма, фотографии, вязаные носки не по уставу и одну губную гармошку. Гармошку выцепил Колька и немедленно дунул. Получилась не мелодия, а вопль умирающего гуся. Гацоев поморщился всей своей перебитой бровью:
— Дай сюда.
— Не дам.
— Дай, пока я тебя ею не накормил.
— Это трофей!
Колька дунул ещё раз, аккуратнее. Гусь на этот раз не умер, просто пожаловался на свою тяжелую жизнь. Колька повертел гармошку, посмотрел на неё сбоку, как смотрят на неисправный прибор, и дунул в третий раз — и вышло почти что две ноты подряд.
— О.
— Не о. Отсыреет и сдохнет.
— Не сдохнет.
Он спрятал её за пазуху.
Донесение я писал в хуторе, в хате с той самой трубой, сидя на лавке и подложив под бумагу планшет. Керосина у хозяев не было, горел жирник, и от него воняло.
Полк подошёл к темноте. Одинцов прислал связного с запиской в четыре слова: «Опять ввязался. Зайди утром».
Заслон перебили, а я за это не поощрение, а нагоняй получу — такая вот нынче служба.
Хозяйка, сухая старуха лет шестидесяти, поставила на стол чугунок с чем-то горячим и села напротив, сложив руки.
— А немец у нас тихий стоял. Не лютовал. Куру возьмёт — и всё.
— Повезло, — отозвался я, не поднимая головы.
— Так и я говорю. У Митрофановых через два двора — там румын стоял. Румын хуже.
Я дописал строку и остановился.
— Колька.
— Я!
— Того, из пополнения, который с сапогом был, как звали?
— Мишарин, товарищ капитан. Пётр Мишарин.
— Точно.
Я вписал.
Спать легли поздно и в тесноте: полхаты заняла рота, полсеней — Цораев со своим хозяйством, потому что миномёт он от себя не отпускал даже в тепле. Рассказывать о том, как минометчик спит в обнимку с минами, рота любит, но никто, конечно, такого своими глазами не видел.
Я сел у порога, спиной к двери, и стал стягивать сапоги. Стянулись они с третьей попытки и с таким звуком, что Федька заржал.
Калюжный подошёл и опустился рядом на корточки.
— Васько.
— М.
— Ты вот тут ляжешь?
— А что?
— Да ничего, — он поскрёб затылок. — Просто раньше ты завсегда так ложился, шоб два выхода было. Дверь и окно. Помнишь, в Севастополе ругался, шо я в углу лёг?
— Помню.
— Ну так шо?
Я посмотрел на дверь. Дверь была одна. Окно было маленькое и заклеенное крест-накрест. По-хорошему ложиться здесь спать нельзя, но сейчас можно.
— Петь. Немец в двадцати километрах и бежит быстрее, чем мы идём.
— Так-то оно так.
— Вот и не мешай.
Калюжный поднялся, постоял надо мной, потом отошёл и лёг у окна сам. Через минуту он уже спал, а я сидел и смотрел на жирник и считал, что до Ростова километров сто восемьдесят, а до Таманского полуострова от Ростова ещё триста, и если так и пойдём — по двенадцать в сутки — то это полтора месяца только до моря, и это при том, что море нам вообще не нужно, потому что нам нужна Германия, а она в другой стороне и в четырёх тысячах километров.
Считать я перестал не потому, что надоело, а потому что задремал.
Разбудил меня Гацоев.
— Командир.
— М?
— Дед просит. Который про брод сказал.
— Чего просит?
— Немец у него в сарае. Живой.
Я потёр лицо:
— Какой еще немец? Прячет, что ли?
— Да не, — ухмыльнулся Гацоев. — Немец без спросу спрятался, потерялся. А дед его вилами держит.
— Сколько ему лет, деду?
— Восемьдесят.
— А немцу?
— Тоже не молодой, — Гацоев пожал плечами. — Дед второй час держит, только сейчас решился сказать.
Я нашарил сапоги.
Дед стоял в дверях сарая, расставив ноги, и держал вилы на уровне живота. Вилы были трёхрогие, старые, с отполированным черенком. Руки у деда мелко тряслись, но не от страха — просто давно вилы держит пожилой.
— Тут он, — Дед не обернулся. — У яслей сидит. Я его не трогал.
Немец сидел у яслей. Он был немолодой, лет сорока пяти, в шинели без ремня, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который второй час смотрит на вилы и уже успел продумать все места, куда дед их может воткнуть.
Я посветил фонариком. Немец зажмурился и медленно поднял руки, но не до конца, а как-то до плеч, будто извинялся.
— Оружие?
— Не було. Я смотрел. У него сумка была, там бумаги и хлеб. Хлеб я забрал и не отдам, — ответил дед.
— Договорились, — не стал я спорить.
Лунарь просочился в сарай, обошёл немца по дуге и присел на корточки метрах в двух — так, чтобы между ним и немцем оказался столб.
— Лев, — позвал я.
Лев пришёл через минуту, застёгиваясь на ходу.
— Спроси, кто такой.
Лев спросил. Немец ответил длинно и торопливо, глотая слова. Лев поднял ладонь, и немец замолчал на середине.
— Обозник. Ездовой из хозяйственной роты. Отстал позавчера, повозку бросили в грязи, лошадь пала, он пошёл пешком и не догнал.
— Почему не догнал?
Лев спросил. Немец наклонился и задрал штанину. Нога у него от колена вниз была замотана какой-то тряпкой, и даже в свете фонарика было видно, что она в два раза толще второй.
— Рожа, — определил Лунарь со знанием дела. — У нас в бараке такое было. Ходить не может, а сдохнуть не сдыхает.
— Спроси, почему в сарай залез, а не сдался.
Лев спросил. Немец заговорил, глядя не на Льва, а на меня, и в середине фразы у него сорвался голос.