Страница 4 из 96
— Ему сказали, что русские пленных не берут. Что расстреливают сразу или отдают гражданским, — Лев помолчал. — Он думал отлежаться и уйти к своим.
— А дед?
— Дед его нашёл, когда за сеном пришёл.
Я посмотрел на деда. Дед всё так же держал вилы и всё так же не оборачивался.
— Спасибо за пленного, дед, — поблагодарил его я. — Только почему сразу не позвал?
— Так вы стреляли. Я думал, у вас дела.
Против этого возразить было нечего.
— Спроси про его часть, Лёва. Куда шли, где встанут.
Разговор пошёл долгий. Немец говорил охотно, не сводя глаз с вил, которые дед так и не опустил, а вдобавок с видимым удовольствием начал изображать попытки насадить немца. Половина рассказанного была мусором: фамилии фельдфебелей, номер полевой почты, история про то, как у них в декабре украли двух лошадей, но в мусоре попадалось полезное.
— Так, полезное… — Я опустился на корточки и принялся листать блокнот. — Их дивизия отходит на рубеж по речке, километрах в двадцати двух отсюда. Не эта речка, следующая. Там станица большая, он название переврал, но говорит — с элеватором.
— С элеватором. Дальше.
— Дальше главное. Там уже третий день работают сапёры. Не отходящие части роют, а именно инженерная — привезли на машинах, с лесом и с проволокой.
Я помолчал.
Инженерная часть, привезённая заранее — это не заслон на два часа. Это значит, что немец решил встать всерьёз хотя бы на неделю, что впереди у полка не бегущая спина, а подготовленная позиция с проволокой, и что кто-то в его штабе умеет считать не хуже, чем в нашем. Это было плохо, но это было ровно то, за чем нас вперед и посылали.
— Спроси, сколько сапёров и что за проволока. Спираль или колючка на кольях.
Лев спросил. Немец развёл руками и заговорил снова.
— Он не видел. Слышал от шофёра, который возил.
— Спроси, как шофёра звали.
Лев удивился, но спросил. Немец назвал.
— Пусть повторит.
Немец повторил ту же фамилию.
— Ладно. Не врёт. Вернее, не про всё врет.
Дед наконец обернулся.
— Так че, колоть? — кивнул на немца.
Слов тот не понял, но здесь трудно не понять суть, поэтому он вжался в ясли.
— Нельзя, — покачал я головой. — Он казенный теперь, учетный.
— А, — Дед опустил вилы без всякого выражения. — Ну и ладно.
Немца увели в хату, накормили и посадили к Федьке. Федька сел напротив, положил на колени автомат и уставился на пленного с тем неподвижным интересом, с которым гуляют по зоопарку.
Лунарь пристроился рядом и минут через десять уже что-то показывал немцу на пальцах, и немец кивал, и Лунарь тоже кивал, и оба были довольны.
— Ты чего ему втираешь?
— Часы меняем, — Лунарь и не подумал понизить голос. — У него часы плохие, но идут. У меня хорошие, но стоят.
— Лунарь.
— Товарищ капитан, ну это ж коммерция, а не мародёрство. Он согласный.
— Он согласный, потому что ты у него за спиной с автоматом сидишь, — ухмыльнулся я.
— То Федька сидит, — Лунарь искренне обиделся. — Я по-честному.
Больше я не лез, а сел переписывать донесение. Внес элеватор, саперов и двадцать два километра. Связного будить не стали, отправил Гурьева, потому что Гурьев всё равно не спал: он лежал на спине и смотрел в потолок, и когда я его позвал, поднялся так быстро, будто ждал.
Уже в дверях он обернулся.
— Вась, — обратился неформально, на правах боевого брата. — Чет не верю, что мы вот так, вперед, до самого конца пойдем.
— Война — она как синусоида, — пожал я плечами. — Знаешь синусоиду?
— Не, — признался Гурьев.
Я нарисовал и показал:
— Вот так, инициатива то туда, то сюда. Мы щас вот здесь, — указал на нисходящий отрезок. — Отмобилизовались, обучились, промышленность подтянули. Немец еще подергается, попробует в контрнаступы походить, но на Западе нам союзники помогают, а здесь мы сами молодцы. Как-то так.
— Спасибо, Вась, — поблагодарил Гурьев и вышел в темноту.
Бумагу по взводам я дописывал уже под утро, когда хата храпела в четыре десятка глоток.
Дописал до четвёртой строки, потер глаза и увидел стоящего у печки деда Пантелея. Печка давно остыла, Пантелей давно умер, но сейчас стоял и грел руки. Я моргнул, Пантелей исчез.
Спать хочу, но нужно дописать. Дописывая, я вспоминал бурчание мужиков. Так-то, на людях и при командирах, мужики на командира в лице Лунаря были согласны — все видят, насколько он ловкий. Но шепотки и обрывки разговоров я слышал, и там ничего хорошего не было — вор Лунарь, уголовник, и это быстро не исправишь. Придется искать компромисс.
— Лунарь, — вполголоса позвал я.
Вдруг услышит? Не хочу идти его искать.
За окном зашуршало, рама открылась, вор запрыгнул и с широкой улыбкой мне козырнул.
— Шпион, блин, — фыркнул я.
Лунарь не смутился и встал у порога, сунув руки в карманы. Из карманов я велел ему руки вынуть. Он вынул.
— Массы недовольны, — заявил я. — Но командира лучше у нас пока нет. Пойдешь временно исполняющим. В ближайшем деле тебе нужно сделать так, чтобы массы перестали роптать. Без членовредительства и загона в долги, — на всякий случай уточнил.
Лунарь помолчал, соображая, где тут подвох, и не нашёл, потому что его не было.
— А дело какое?
— А какое дадут.
— Идёт, — решил он и протянул было руку, но вспомнил, кому протягивает, и убрал за спину.
— И вот ещё, — я макнул перо. — Сегодня твои трое ходили с Гацоевым бродом. Тихо ходили.
— Я учил, — с заслуженной гордостью кивнул Лунарь.
— Иди спать, временно исполняющий.
— Есть.
Когда я почти закончил с бумагами, ко мне заглянул дед:
— Слышь, командир.
— М?
— Вилы-то мне вернут?
— Какие вилы? — не понял я.
— Так я ж их сдал. Немца сдал и вилы вместе с ним, вы забрали.
Армия, мать ее!
— Забирай, сельхозинвентарь после осмотра подлежит возвращению владельцам, — выкрутился я.
— А расписку не надо? — уточнил дед
— Не надо.
— Порядок быть должен, — объяснил дед и ушел за вилами.