Страница 2 из 96
— Хорошо клали. Известь с яйцом, наверное. Видишь, шов не сыплется? Внутри рвануло, а стену только выпучило.
— И чего?
— И ничего. Так больше не кладут. Чтоб на века.
— А ты почём знаешь?
— Я же инженер, — Лев вытер ладонь о полу шинели. — Не по церквям, но кладка — она кладка.
Я задрал голову и посчитал ярусы. Три. Метров двадцать пять, если не больше, и лестница внутри, судя по проёмам, целая.
— Колька. Лезь наверх.
— Куда?
— На колокольню. С неё видно до самого бугра.
Колька полез, гремя сапогами по железу, и через две минуты свесился сверху так, что у меня свело живот.
— Не видать ничего! Туман по низу!
— А по дороге?
— По дороге пусто! Следы только!
— Какие следы?
— Гусеничные, товарищ капитан! Широкие!
Широкие гусеничные — это уже кое-что. Немецкая пехота с самоходкой отходит медленнее, чем немецкая пехота без самоходки, и это единственная хорошая новость с утра.
— Слазь.
Хасанов тронул меня за локоть. Я не почувствовал — Равиль же мертв, и я вижу его только своим воображением — но посмотрел туда же, на запад.
Дым. Тонкий, прямой, километрах в четырех.
— Уходим. Колька, шевелись.
Дым шел из обыкновенной трубой обыкновенной хаты в хуторе на пять дворов. Хутор стоял на этом берегу речки, а мост через речку немец взорвал. Взорвал грамотно — подрубил среднюю опору и уронил пролёт в воду под углом, так что получилась не переправа, а очень неудобная горка, скользкая, с торчащей арматурой. Речка была шириной метров тридцать и на вид неглубокая, но в феврале это не имело значения.
Мы залегли в двухстах метрах, в сухом бурьяне, и я полез за биноклем.
Тот берег был выше нашего. Это первое, что я записал в голове, и это же было хуже всего.
— Пулемёт, — выдохнул Калюжный через минуту.
— Вижу.
— Ещё один, Васько. Правее, под тем сараем. Ствол блестит.
Я довернул бинокль. Ствол вправду блестел.
Два пулемёта на господствующем берегу, у моста, который не проходится. Классика. Я бы сам так поставил, если бы мне велели задержать чужой полк на два часа и разрешили потерять взвод.
— Батраз. Ты далеко?
— Тут я, — Цораев подполз слева, и от него привычно несло сгоревшим порохом, хотя он сегодня ещё не стрелял.
— Мины считал?
— Одиннадцать.
— Одиннадцать. На два пулемёта и то, чего мы не видим.
— Двенадцатая есть, — Он поскрёб щетину. — Но она кривая, товарищ капитан. Я её вожу, чтоб не выкидывать.
— Кривую трогать не будем, — кивнул я.
Позади зашуршало, и подполз Гурьев, красный и мокрый.
— Товарищ капитан. Слева выше по течению — брод. Метров восемьсот. Телега прошла, колея свежая.
— Чья телега?
— Наша, гражданская. Дед туда за камышом ездит.
— Дед где?
— В хуторе. Он же и сказал.
Я опустил бинокль.
Восемьсот метров вверх по течению, брод, обход, выход во фланг, полтора часа работы, два пулемёта в мешке — и всё это называется ввязаться. А не ввязаться — это отползти, доложить, дождаться полка, дать полку развернуть батарею и вылизать берег, потратив на это часа четыре, за которые немец уйдёт ещё на десять километров.
Одинцов велел не ввязываться. Одинцову надо докладывать наверх, а наверху тоже сидит человек, которому велели не отставать.
— Гацоев.
Тембол подполз. Бровь у него была перебита старым шрамом, и от этого всегда казалось, что он сомневается, даже когда не сомневается.
— Первый взвод бродом. Возьмёшь Гурьева, Лунаря и еще троих. Никакой стрельбы, пока я не начну. Как выйдете им за спину — работаете по правому пулемёту, тому, что под сараем. Левый мой.
— Час дай.
— Сорок минут.
— Час, — покачал он головой. — Там камыш, командир. По камышу быстро — это громко.
— Пятьдесят.
Гацоев подумал и кивнул.
— Коль, ты со взводом здесь до дальнейших. Твоя задача — если немец полезет через мост в нашу сторону, сделай так, чтобы он передумал.
— А если не полезет?
— Тогда ты сегодня самый счастливый человек в роте.
Колька подумал над этим неожиданно серьёзно, кивнул и уполз к своим.
— Батраз. Как начнётся — десять мин по левому. Не по берегу, а по нему. Кривая — резерв на всякий случай.
— Есть.
— Пет, ты вот сюда приляг. Твоя задача — чтоб левый пулемёт не поворачивался.
— Зробимо.
— Третий взвод за мной, по бурьяну, до тех кустов. Дальше по свистку.
— Есть!
— Да не орите вы, разведчики блин.
Пятьдесят минут я лежал в сухом бурьяне, снег подо мной таял, я мок и смотрел на немцев. Немцы смотрели на речку и наш берег.
Их было видно плохо, но по шевелениям и мельканиям можно было насчитать человек двадцать пять. Один ходил вдоль берега, не пригибаясь, — или дурак, или уверен, что мы ещё далеко. Другой курил в окопчике, и дым шёл вверх ровной ниточкой, и я подумал, что если бы у меня был снайпер получше, я бы уже знал, какой у них там ветер.
— Товарищ капитан, — зашептал Колька в самое ухо. — А правда, что за Ростовом уже степь пойдёт и грязи не будет?
— Правда.
— А потом?
— А потом Украина, и там грязи будет больше.
Колька подумал.
— Всё врут, — заключил он с явным удовлетворением.
Слева, за камышами, крякнула утка. Крякнула совсем неубедительно, и я понадеялся, что среди немцев нет орнитолога.
— Пошли.
Цораев положил первую мину с перелетом, вторую — с недолетом, а третьей накрыл. Левый пулемёт замолчал ещё до того, как начал, и немцы полминуты не понимали, откуда по ним работают, потому что миномёт был за бугром, а бугор был не тот, на который они смотрели.
Потом заработал правый — и почти сразу захлебнулся, потому что Гацоев вышел, куда обещал. Дальше стало неинтересно.
То есть неинтересно стало для тех, кто описывает это потом в донесении. Двенадцать минут мы стреляли, они стреляли, кто-то бежал к сараю, кто-то от сарая, Калюжный дважды снял тех, кто пытался развернуть станок, Гурьев зашёл в окопчик с тыла и сделал там то, что обычно и делает — без единого выстрела и без единого звука, и через минуту вышел с другой стороны, вытирая руки куском срезанной с немца шинели.
На тринадцатой минуте оставшиеся семеро побежали к машине, стоявшей за сараем. Машина не завелась — нам это понравилось, а немцы расстроились последний раз в жизни.
Мишарин лежал в камыше лицом вниз, и Лунарь, присев рядом, деловито вытаскивал у него из-под ремня запасной диск.
— Живой?