Страница 13 из 96
— Гимназия. Крыльцо, часовой и двое с проводом. Провод у них уходит за угол, значит машинка там. Берёшь взвод, идёшь по-за церковью, снимаешь часового и обоих. Провод не рвать — обрезать и концы развести, чтоб не сомкнулись.
— Понял.
— И Тембол, — он обернулся. — Внутрь не заходи, пока Лев не придёт. Мало ли, что там ещё натянуто.
Он ушёл, и его взвод ушёл за ним, а я остался у пулемёта, и следующие две минуты моя работа была очень простая: не давать никому на площади смотреть в сторону церкви.
Я жёг ленту, менял на поданную и заляпанную кровью Тюльпана, и жег уже ее. Немцы за грузовиками отвечали. Что-то попало в станок и увело ствол вбок, я выправил. Кто-то на площади поднялся и побежал к гимназии, и я его срезал в четырёх шагах от крыльца, и это, надо думать, был тот, кто шёл включать машинку.
Потом сзади затопали, и в подвал влетел Калюжный, красный, с мортиркой в одной руке и с гранатным подсумком в другой.
— Де воно?
— Двор элеватора, за цоколем, обложен мешками. Сто восемьдесят.
— Далеко, Васько.
— Знаю, что далеко.
— Мне метров сто надо. Ну сто двадцать.
Он был прав, а мы снова теряем время.
— Тогда пошли ближе.
Мы вышли из подвала во двор, из двора в проулок, из проулка — к угловому лабазу, тому, у которого стена метр с лишним. За углом лежала открытая полоса метров сорок, простреливаемая тем самым пулемётом.
— Гурьев! — гаркнул я в темноту. — Прижми его!
Гурьев прижал. Оба дегтярёва ударили от плетня по цоколю, немец огрызнулся в их сторону, и в эти секунды мы перебежали сорок метров и упали за кирпичный простенок водокачки.
Калюжный устроил приклад в землю, задрал ствол, посмотрел на цоколь, потом на ствол, потом опять на цоколь.
— Сто двадцать?
— Сто.
— Тогда стреляй.
Первая граната ушла с шелестом и лопнула в мешках сбоку, не пробив.
— Мимо, — констатировал Калюжный без всякого выражения и полез за второй.
Немец за цоколем развернул пулемёт на нас. Первая очередь легла по кирпичу простенка, вторая — по земле перед ним. Земля полетела в лицо, и Калюжный, не поднимая головы, вставил гранату, довернул мортирку на пол-ладони и выстрелил из положения, которое ни в одном наставлении не описано.
Граната вошла между мешками и глухо хлопнула внутри. Из-за цоколя выбросило дым и что-то ещё, а пулемёт замолчал.
— От це да.
— Потом «це да», щас вторая точка! — не дал я ему порадоваться.
Вторая точка сидела в подвале элеватора и продолжала работать по пойме, будто ничего не случилось. Ей и правда было всё равно: продух смотрел на юг, на пойму, а то, что у неё за спиной во дворе горит окопанная машина, пулемётчика касалось мало.
Мы обошли двор с востока, вдоль стены элеватора — стена там была не кирпичная, а щитовая, обшитая жестью, и через жесть слышно было, как внутри работает пулемёт: коротко, экономно, по три-четыре патрона. Опытный сидел.
Вход в подвал нашёлся с торца — широкий, для тележек, с наклонным спуском и распахнутыми воротцами. У воротец лежала опрокинутая тачка и валялось зерно, много зерна, целой полосой, вымолоченного и мокрого.
— Гля, — шепнул Калюжный. — Мука. Ну, почти.
— Считай, угадали.
Внутри спуск поворачивал, и за поворотом горела карбидка. Я показал Калюжному: гранату. Он показал в ответ, что граната в таком коридоре достанет и нас.
Договорились на компромисс: он бросил свою немецкую в поворот, а мы за секунду до этого легли на спуске за тачкой. Ударило. Из поворота выкатилось облако мучной пыли, и в этом облаке кто-то закашлялся.
Мы вошли на кашель. Подвал был длинный, забитый зерном по левую руку, и в дальнем конце у продуха стоял пулемёт, а у пулемёта — трое. Двоих положило гранатой, а третий, второй номер, тащил станок, чтобы развернуть в нашу сторону и почти успел.
Калюжный снял его от бедра, с восьми шагов.
Пыль стояла такая, что дышать приходилось через рукав. Пулемёт был цел, лента на две трети, а под ногами хрустело зерно, перемешанное со стреляными гильзами.
— Пойма чистая, — выдавил я в рацию. — Батраз, слышишь? Пойма чистая.
— Слышу, — отозвалось из наушника. — А ты чего сипишь, командир?
— Мукой дышу.
От церкви ударили автоматы — коротко, три-четыре очереди, и всё. Через минуту оттуда махнули: чисто.
Гацоев снял часового, снял обоих с проводом и нашёл за углом машинку — немецкую, подключённую, с воткнутыми клеммами. Сапёр, который должен был при ней сидеть, лежал у крыльца, и это был тот самый, которого я срезал на четырёх шагах.
Лев спустился в подвал гимназии с фонарём и вылез оттуда через восемь минут, очень медленно.
— Ну?
— Тол, — он сел на ступеньку. — Ящиков двадцать. По углам, под несущими. И под лестницей ещё, отдельно.
— Соединено?
— Соединено всё. Провод к машинке, машинка на месте, — он вытер лоб, размазав по нему грязь. — Командир, им только кнопку нажать оставалось.
За дверью гимназии кто-то плакал, кто-то стучал, изнутри навалились на створку, а створка не открывалась, потому что была заложена снаружи бруском.
— Так снимите брусок, — велел я.
Из гимназии пошли люди. Сначала выскочили двое мужиков, потом пошли бабы с детьми, потом медленно поплелись старики, и всё это в темноте, в дыму, под редкими выстрелами с площади, и кто-то из бойцов орал им лечь, а они не ложились, потому что полтора суток лежали в подвале на толе, сами того не зная.
Времени смотреть на спасенных не было, потому что на площади ещё стреляли, а на каланче всё ещё кто-то был.
— Две зелёные, — сказал я Лунарю. — Давай.
Ракеты ушли вверх, повисли, залили площадь мутным зелёным светом. Через полторы минуты в пойме поднялся полк — я не видел, а услышал: далёкое, слитное, разрастающееся «а-а-а», от которого у немцев на площади сдали нервы окончательно.
Они начали отходить — грамотно, перебежками, к северной окраине, оставляя груженые машины, но там, на окраине, их встретил предусмотрительно поставленный нами заслон в виде лишенного непосредственного командира взвода Кольки под временным командованием ефрейтора Свириденко — Калюжного-то я забрал.
Как это выглядело, я не видел. Я видел потом: полсотни метров улицы, засыпанные брошенным — каски, подсумки, чей-то аккордеон, вспоротый мешок с чем-то белым, — и восемнадцать немцев вдоль плетней. Из наших там легли двое, и оба из последнего пополнения, и оба, как потом рассказал Свириденко, встали и пошли вперёд, когда немцы побежали, хотя ефрейтор орал им не вставать.