Морпех 4: Победа!

Глава 4

Проход в проволоке Лев обозначил двумя воткнутыми в землю щепками, и разглядеть их удалось только с четырёх шагов.

— Ползком, — выдохнул он мне в ухо. — Верхнюю нитку я оставил, чтоб не провисло. Не вставать.

Проволока прошла над спиной, задев вещмешок. За ней начинался огород — грядки, прошлогодняя ботва, покосившийся плетень, и за плетнём стена первого лабаза, ровная, глухая, без единого окна на нашу сторону.

Гацоев с первым взводом ушёл вправо вдоль стены, пропал в темноте и не издал ни звука. Гурьев со вторым лёг у плетня, разворачивая свои дегтярёвы на площадь. Лунарь просочился в проулок и минуты через две вернулся, показал два пальца и мотнул головой назад: двое, дальний конец.

Я подтянул к себе рацию, вдавил тангенту.

— Батраз. Три ноль.

— Понял, три ноль, — отозвалось шёпотом из наушника. — Ждём.

В проулке пахло мокрым кирпичом и кошками. Идти приходилось боком — плечи не помещались, и вещмешок скрёб по кладке, и каждый раз я вздрагивал от этого звука, хотя вздрагивать было глупо: в тридцати метрах на площади рычал грузовик и орал кто-то по-немецки, и мой мешок против этого рёва был как комар в бане.

Двое немцев стояли в дальнем конце проулка и смотрели во двор, на машины. Один держал винтовку за ремень, стволом вниз. Второй курил, прикрывая огонёк ладонью — привычка, которая ему тут была уже не нужна, но на то она и привычка.

Лунарь снял курящего. Второго — Гацоев, вышедший из-за угла с той стороны, и я не увидел удара, увидел только, как немец сел, будто ему подрубили ноги.

Дальше был двор лабаза, а в углу двора — железная дверь в подвал, приоткрытая, и из щели тянуло тёплым.

Первая точка.

Я показал Гацоеву: гранату не бросать. За дверью стоял пулемёт, а мне пулемёт был нужен целым — с него потом придётся работать по площади.

Гацоев кивнул, отдал автомат соседу и взял нож. За ним пошли двое его, тоже с ножами. Из подвала донёсся короткий звук, будто уронили мешок, потом ещё один, потом стало тихо, потом в щели показалась рука и махнула.

Внутри было тепло, тесно, воняло сгоревшим маслом и керосинкой. Пулемёт стоял на станке у продуха, лента заряжена, рядом на ящике — недоеденная каша в котелке и раскрытая книжка корешком вверх. Гёте. Трое нибелунгов лежали там, где их положили. Четвёртый сидел у стены, живой, с рассечённой бровью, и держался за голову.

— Этот сам сдался, — доложил Гацоев. — Руки поднял и сел.

— Лунарь, свяжи, привяжи на всякий случай к чему-нибудь и рот заткни. Тюльпан, к пулемёту. Сектор — площадь и вход в гимназию, огонь по моей команде.

— Есть.

Я приложился к продуху. Отсюда площадь просматривалась почти вся: три грузовика, у которых суетились человек десять, крыльцо гимназии с часовым, водокачка, тёмная церковь. И правее, за деревьями, торчала каланча, а на её верхней площадке кто-то стоял.

— Батраз, — передал я по рации. — Работаешь по площади. Первая — за грузовики, недолёт метров двадцать, потом двигай на меня.

Первая мина легла за грузовиками, как и просил. Немцы на площади сначала не поняли — обернулись, кто-то даже не бросил ящик. Вторая упала между машинами, и вот тут они поняли всё сразу.

— Гурьев, пойма! Тюльпан, огонь!

Пулемёт в подвале забился так, что с потолка посыпалась известь. Гурьев и Лебедев с плетня ударили обоими дегтярёвами, и площадь за полминуты перестала быть местом, где можно спокойно стоять.

Немцы залегли за колёса и за штабель ящиков и начали отвечать — беспорядочно, в белый свет, потому что откуда по ним бьют, они пока не понимали.

А вот их пулеметчик из второго подвала понял быстро. Вторая точка стояла в подвале элеватора, метрах в ста восьмидесяти, и до этой минуты я знал про неё всё: где продух, где вход, сколько шагов от угла. Чего я не знал — так это того, что за двое суток немцы поставили рядом второй пулемёт, во дворе, на закопанной по башню машине.

Я узнал об этом, когда очередь прошла по стене лабаза над продухом и вышибла из кладки полосу кирпичной крошки мне в лицо.

— Ложись! — запоздало заорал кто-то за спиной.

Кирпич сыпался за воротник. Я вытер глаза рукавом, посмотрел ещё раз и увидел вспышки: низко, вплотную к земле, из-за бетонного цоколя, и рядом — характерный силуэт, обложенный шпалами и мешками.

Броня. Немец загнал во двор бронетранспортёр или что-то похожее, окопал, обложил и посадил там пулеметчика.

Разведкой это не вскрыли. Разведкой это не вскрыли, потому что двор элеватора я смотрел позавчера, а поставили они его, надо думать, вчера или сегодня. Я поторопился.

— Лев!

Сапёр появился из проулка, пригибаясь.

— Мортирки остались?

— Три штуки. Кумулятивных две.

— Где?

— У Калюжного, где ж ещё.

Калюжный сидел со вторым эшелоном за плетнём, в двухстах метрах позади, с шестнадцатью новенькими и с карабином, благодаря которому он теперь считал себя главным истребителем брони на Кубани.

Идти за ним — три минуты туда, три обратно, и всё это время пулемёт из-за цоколя будет прижимать Гурьева к плетню, а Гацоева держать в проулке. Ну а немцы, соответственно, паузой воспользуются как надо. Выбора нет.

Гимназия при этом стояла в восьмидесяти метрах от того двора, и в её подвале лежали опечатанные ящики.

— Лунарь.

— Тут.

— Бегом к Калюжному. Мортирку, обе гранаты и его самого. Три минуты.

— Понял.

Он ушёл через проулок так, будто по нему не стреляли. Немецкий пулемётчик за это время нащупал наш продух и начал по нему работать всерьёз. Тюльпан отвалился от станка, ругаясь — его посекло крошкой — и я оттащил его за ящики, сел к пулемёту сам и дал длинную по цоколю, не надеясь попасть — на подавление.

Враг отвлёкся. Он перенёс огонь и следующие полминуты вбивал в наш продух всё, что у него было, и в подвале стало нечем дышать от кирпичной пыли.

— Командир! — крикнул Гацоев из проулка. — Гимназия!

Я перекатился к продуху с другого края.

У крыльца гимназии стояли двое немцев, и они не стреляли, а разматывали что-то от двери за угол. Провод. Двухжильный, чёрный, обычный подрывной провод, которых я за войну намотал и размотал километры.

«Мука» в опечатанных ящиках.

— Батраз! Гимназия, крыльцо, две мины, срочно!

— Не дам! — откликнулась рация. — У меня по крыльцу вилка выйдет, а там дети!

Он был прав, зараза.

— Тогда стой. Гацоев! Ко мне.

Гацоев ввалился в подвал, сплюнул пыль.