Страница 11 из 96
Лунарь мотался по роте и трепался с каждым — это у него теперь была такая командирская манера, и, надо признать, работала она не хуже уставной. Федька выдал всем по банке трофейных консервов, ворча, что жрать перед делом — это грех, а не жрать — грех вдвойне.
Всё шло как надо, но быстрее, чем надо.
Калюжный поймал меня за сорок минут до выхода, у водокачки, где я сидел один и в последний раз смотрел на схему. Он сел рядом на корточки, помолчал и начал издалека — у него это всегда одинаково выходит.
— Васько.
— М?
— Хлопцы кажуть, ты вчера у промоины стоял и с кем-то говорил.
— Не говорил.
— Ну губами шевелил.
— Считал.
— Ага, — согласился он. — Ты все время считаешь.
Я свернул схему.
— Петь, у меня сорок минут.
— Устал ты, Васько.
Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ спокойно, как смотрят люди, которые собрались договорить до конца и не боятся, что их пошлют.
— Все устали.
— Не так, — он покачал головой. — Все спят и встают. А ты в хате у дверей сидишь, и на дорогу дывышься, як на кино. И сегодня три часа подремал, хотя мог всю ночь спать.
— Не мог. Немец уйдёт.
— Може, и уйдёт, — не стал спорить Калюжный. — А може, тебе просто этот городок доесть охота. Шоб завтра сюда не возвращаться.
Я моргнул. Правда — «доесть» хочется, но только часть правды: вторая заключается в том, что под полутора сотней людей сложены опечатанные немецкие ящики.
А промоина…
Я взял камешек и покидал его с ладони на ладонь. Раза три, наверное.
— Мёртвых вижу.
Калюжный не пошевелился.
— Ахсара позавчера видел. На ступеньках сидел, в городе. Тимофея видел, когда с его винтовки бил. Деда Пантелея — как Кольку провожали, на обочине стоял, радовался. Хасанова — вообще регулярно.
— Понятно.
— Ни хрена тебе не понятно. Я знаю, что их нет. Вот прямо в ту же секунду знаю — моргнул, и нету. Я не псих, Петь.
— Та я и не думал.
— Меня другое душит, — я всё-таки положил камешек. — Боюсь, что однажды моргну — а они останутся. Или хуже: я сам не захочу, чтобы они исчезали. Я и мои мертвые друзья, — я тихо рассмеялся, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а внутри что-то беспокойно шевелится.
Калюжный посидел, обдумывая. Потом сплюнул.
— Мичман у нас на «Червонной Украине» был, Гнатюк. Пил, як не в себя. Так вин казав: страшно не то, шо черти приходят. Страшно, як они здороваться начнут.
— Утешил.
— Я ж не утешать сел, — он поднялся и отряхнул колени. — Ты одно тильки запомни. Як начнут здороваться — скажи мне. Не врачу. Мне.
— Договорились.
— И ще, — Он обернулся от угла водокачки. — Ты нынче в город первым не лезь. Не по чину.
— Иди уже.
За двадцать минут до выхода приехал полковой особист, старший лейтенант со смешной фамилией Ковбаса — молодой, серьёзный, третий месяц у нас — и спросил, всё ли готово. Я сказал, что всё готово. Он записал, что всё готово, и уехал.
За десять минут пришёл Одинцов — без свиты, в шинели без ремня, что у него означало высшую степень нервов.
— Слушай сюда. Артиллерия к полудню не пришла, придёт к ночи. Полк входит после твоего сигнала, не раньше. Сигнал — две зелёные.
— Понял.
— Не понял, — он посмотрел на схему у меня в руках. — Сигнал — две зелёные, Сидорин. Не «сейчас доразведаю», не «ещё чуть-чуть». Ты снимаешь подвалы, даёшь ракеты, и мы идем. Всё.
— Так точно.
Он постоял ещё немного.
— Как рота?
— Накормлена и зла.
— Это хорошо.
Он ушёл.
Вышли в семнадцать сорок.
Небо было мутное, низкое, и над поймой висел тот самый весенний туман, который к вечеру становится молоком. Со стороны городка тянуло гарью и хлебом — немцы пекли, и это будет последнее, чем они успеют тут полакомиться.
Рота шла двумя колоннами по промоине, тихо, как умеет ходить только группа, которая ходит вместе полгода.
Я шёл третьим за головным дозором, и на очередном повороте промоины увидел, что впереди, у самого выхода, стоит Хасанов и смотрит на меня.
Моргнул.
Стоит.
Моргнул ещё раз. Исчез.
— Командир, — обернулся Гацоев. — Проход чистый.
— Пошли.