Страница 10 из 96
— Так, — Лев отложил карандаш минут через двадцать. — Их батальон уходит в ночь на шестое. Приказ у них с третьего числа.
— Численность?
— Около четырёхсот. Плюс два взвода из хозяйственных, плюс артиллеристы, но артиллерию они уже вывезли, кроме двух орудий.
— Прикрытие кто?
— Одна рота и пулемётчики. Остаются до утра, потом снимаются и уходят пешим порядком на запад.
Я подошёл ближе.
— Спроси, что его взвод делал в городе последние два дня.
Лев спросил. Немец ответил длинно, и Лев вдруг замолчал и переспросил, чего он никогда не делает.
— Что?
— Он говорит, они возили ящики в подвал элеватора и в подвал гимназии. Ящики тяжёлые, по двое несли.
— Взрывчатка?
— Он не знает. Он сапёр, но взвод дробили по задачам, и его отделение только таскало. Говорит, ящики опечатанные.
Я посмотрел на карту, где элеватор был обведён карандашом, а гимназия — крестиком.
Элеватор с зерном. Гимназия, в которой, по словам местных, сидят человек полтораста жителей, которых немцы согнали туда позавчера «для порядка».
Может, там и не взрывчатка. Может, там консервы, документы или ещё какая-нибудь дрянь. Но узнать это можно ровно двумя способами: войти сегодня или прочитать послезавтра в донесении о том, что мы нашли на пепелище.
— Ведите его в тыл, — велел я. — Лев, всё записал?
— Всё.
— Пошли к Одинцову.
Под утро из города приплыла девчонка. По ледяной воде, в апреле. Приток в этом месте метров пятнадцать. Приплыла она в исподнем, а платье несла на голове, свёрнутое узлом — и всё равно намочила. Часовой второго взвода чуть её не пристрелил, потом чуть не утопил, вытаскивая, потом укутал в свою шинель и под ошалелыми взглядами бойцов привел ко мне.
Лет ей было шестнадцать. Кружка с горячим чаем быстро согрела ей руки, но зубы у неё стучали так, что первые пять минут понять ничего было нельзя.
— Еще чаю сделай, Федь. Только без спирта.
Додумается «для сугреву» — сейчас-то девочка мой чай пьет.
— Так я ж понимаю.
— Правильно понимаешь.
Согревшись, она рассказала следующее — немцы позавчера согнали в гимназию тех, кто не успел уйти — бабы, дети, старики, человек полтораста. Сказали: для порядка, чтоб не мешались. Кормят раз в день. Из гимназии не выпускают, у дверей часовой.
Отец у неё еще давно ушел в партизаны, и с тех пор о нем нет вестей, а мать — в гимназии.
— А ты как вышла?
— Через уголь, — она мотнула мокрой головой. — Там подвал, а из подвала ход в котельную, а в котельной окошко.
Я переглянулся с Гацоевым и спросил гостью:
— Нарисуешь?
— Я не умею рисовать.
— А ты попробуй как-то по-другому. Палочками сложи, например.
Она сложила из палочек, и это оказалось лучше половины схем, которые мне рисовали кадровые командиры.
— Ящики они куда носили?
— В подвал, — она подняла глаза. — Дяденька капитан, а зачем в подвале ящики?
Доклад я делал на рассвете пятого, в блиндаже, и делал честно. Разложил схему. Показал минные поля, две подвальные точки, каланчу, проулок между лабазами. Показал, где немец спит, где немец наблюдает, откуда бьёт миномёт.
Одинцов слушал молча и в конце спросил ровно то, что должен был спросить:
— Артиллерию когда подтянут?
— К полудню обещают.
— Значит, работаем завтра с утра. Полдня на пристрелку, ночь на подготовку, утром вылизываем подвалы и идём.
Всё правильно. Так и надо. Так учат, так пишут, так остаются живы люди.
— Товарищ подполковник. Он уйдёт ночью.
Одинцов поднял глаза.
— С чего?
— Станки грузит третьи сутки. Кабель снял. Бумагу жёг вчера дважды, сегодня утром ещё раз. Ветеринарную сумку бросили. Он не держится, он прикрывается. Ночью снимется, а утром мы войдём в пустой город.
— И прекрасно. Войдём в пустой город без потерь. Ты меня этим пугать собрался?
— В гимназии полтораста человек, товарищ подполковник. И туда двое суток носили опечатанные ящики.
— Пленный сказал, что не знает, что в ящиках.
— Не знает. И я не знаю. И вы не знаете.
Одинцов помолчал.
— Ты понимаешь, что это может быть мука?
— Понимаю. Мука в опечатанных ящиках, которую таскают по двое и по ночам.
Он побарабанил пальцами по столу.
— А может, тол.
— А может, тол.
Это была правда процентов на семьдесят. Достаточно, чтобы сказать вслух, и достаточно, чтобы самому в это поверить.
— Что предлагаешь?
— Сегодня вечером. Без артиллерии, пока немец занят погрузкой. У меня есть проулок между лабазами, куда не достаёт ни одна его точка. Я туда завожу роту, выхожу ему в спину и снимаю подвальные точки изнутри. После этого пойма чистая, и полк входит по-человечески.
— Ночью в городе.
— Не ночью. В сумерках. У него в сумерках самая суета, машины во дворе, все на погрузке.
Одинцов встал и прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно.
— Сидорин, а тебе не кажется, что ты в последнее время очень много предлагаешь?
— Кажется.
— И?
— И я всё равно предлагаю.
Он остановился.
— Три часа тебе на подготовку. Иди.
Три часа — это мало. Это очень мало. Обычно на такое дело у меня уходит ночь: два раза проползти маршрут, посадить каждого на своё место, обговорить, кто за кем, кто кого прикрывает, что делать, если пойдёт не так, и что делать, если пойдёт совсем не так.
Сейчас у меня было три часа, и я их резал по-живому.
Маршрут прошли один раз, не два. Взводных собрал вместе и объяснил всем сразу, вместо того чтобы каждому отдельно. Новеньких не гонял вообще — поставил их во второй эшелон, к Калюжному, и велел смотреть в спину переднему и не думать.
— Батраз, тебе позиция вот здесь, у промоины. Достанешь площадь?
— Достану, — Цораев поскрёб щетину. — А корректировать кто?
— Я по рации.
— А рация?
— Одна на всех, у меня.
Цораев посмотрел на меня и ничего не сказал. Лев с двумя сапёрами резал проход в проволоке на восточной окраине — там её было мало, немец на этот бок надеялся из-за поймы. Резали днём, лёжа, по сантиметру.
Гацоев дважды приходил уточнять порядок движения в проулке, и я дважды отвечал одно и то же. На третий раз он не пришёл, а просто переставил своих так, как считал нужным. Правильно сделал.