Страница 14 из 96
Каланча прикрывала отход. Там наверху сидел не наблюдатель, а пулемёт, и работал он через площадь, вдоль улицы, по которой к нам уже втягивались первые взводы полка. Я видел, как две фигуры на дальнем углу упали одна за другой.
— Батраз, каланча!
— Не достану, — ответила рация. — Мне угол не даёт, командир. Мины по крышам пойдут.
— Гурьев!
Гурьев не отозвался. Гурьев в это время был с ротой на площади, и рации у него не было — одна на всех у нас, моя. Здесь я понял, чего стоят три часа на подготовку вместо положенной ночи.
Гацоев с первым взводом уводили пленных от гимназии, пытаясь научить гражданских самому непонятному им делу — двигаться на полусогнутых и перебежками. Хорошо, что сектор там зачищен, и идти можно почти без опаски. Взвод Кольки дрался на северном выходе, Гурьев застрял на площади, а Лунарь с четвёртым уходил в обход за грузовиками. Калюжный со вторым эшелоном втягивался в город — шестнадцать новеньких, которых я нарочно поставил подальше.
Посылать было некого, а пулемёт с каланчи бил по улице, по которой шёл полк.
— Лев, Тюльпан, ещё двое — за мной.
Основание каланчи было кирпичное, дверь — железная, запертая изнутри. Лев посмотрел на неё три секунды.
— Петля хилая. Толовую шашку, и всё.
— Взрывать не будем, там лестница деревянная, загорится — он сверху вниз в нас сыпанёт.
— Тогда лом.
Лом нашёлся во дворе пожарной части, вместе с багром и двумя вёдрами. Дверь мы отжали в четыре руки, и она заскрипела на всю улицу, а сверху в лестничный пролёт сразу ударили очередью, и щепки полетели вниз.
Лестница шла в четыре марша, деревянная, с площадками. Хорошая лестница для обороны и совсем никакая для штурма.
— Гранатами не выйдет, — Лев задрал голову. — Наверху люк, а над люком он. Кинешь — оно отскочит.
— Знаю. Пойдём по стене.
Внутри вдоль стены шли скобы — старые, ржавые, вбитые для чего-то давнего, может для крепления шланга. Они шли параллельно лестнице, по внешней стене шахты, и по ним можно было подняться, не наступив ни на одну доску.
Я полез первым, потому что пулеметчик на каланче надоел, и мне до боли хотелось уже с ним покончить. Скоба, вторая, третья. Ржавчина на ладонях. Наверху немец дал длинную по лестнице — в лестницу, не в стену — и снизу закричали.
Четвёртая, пятая. Кисть скользнула, я удержался. На третьей площадке стало светлее: в стене было окно, и через окно виднелась площадь, а на площади уже стояли наши.
На четвёртом марше немец меня услышал. Он услышал и перестал стрелять вниз, я по звуку понял, что он развернулся и выдернул из подсумка гранату. Зубы было жалко даже сейчас, поэтому я выдернул кольцо рукой и швырнул гранату в проем — туда, откуда по идее должно было зацепить пулеметчика.
Сверху рявкнуло, посыпалась деревянная труха и кирпичная пыль, и я полез дальше, влетев в люк, готовый ко всему. Двое. Один точно готов. Второй лежал на боку у перил, без каски, и шевелился.
Я перевалился через край люка, встал на колено, поднял автомат.
Он был совсем молодой и левой рукой держался за живот, а правую держал под собой. Плохая, очень плохая для меня поза, и я прицелился в него. Прицелился и замер в ожидании — может ему руку просто перебило? Немец дернулся, перекатился, я промазал.
Ударило дважды — сначала будто кувалдой в бок под ребро, потом сразу же вторым, ниже, и площадка каланчи поехала куда-то вбок вместе с городом и с площадью, и очень громко, оглушительно громко, застучало в ушах.
Я успел выстрелить второй раз. Кажется, успел.
Дальше было низкое апрельское небо в дыре люка, а по небу очень медленно ползло что-то серое.
Потом кто-то очень сильно давил мне на живот.
— … Держи, держи его, не дёргай…
— … Командир, ты только не…
— … Перекинь ремень, дурень! Через плечо!
Лестница. Меня тащили по лестнице, и на каждой площадке встряхивало, а на третьей я услышал, как Лев орёт наверх что-то про носилки и про то, что вниз по скобам нельзя.
Потом улица, и над улицей темнеющее небо, и в небе висела зелёная ракета — третья, кто-то дал третью, хотя договаривались две.
Мимо шли солдаты. Много. Своих я не узнавал, это были не мои, это шёл полк, и они шли мимо и смотрели на меня, а один даже споткнулся.
— Расступись! Расступись, дай пронести!
Лицо Калюжного. Очень близко, перевёрнутое.
— Васько. Васько, ты меня слышишь? Ты глаза не закрывай, слышишь? Васько!
Я его слышал. Хотел сказать, чтобы он не орал, потому что орать было незачем, и вообще всё уже закончилось — город взяли, людей спасли, пулемет на каланче задавили, и двадцать ящиков с толом в подвале гимназии теперь наш трофей.
Сказать не получилось.
Получилось только моргнуть, чтобы укоризненно глядящий на меня Равиль за плечом Калюжного пропал.