Саймон говорит

Мы могли бы уже колонизировать Марс, сделать людей бессмертными. Четвертая промышленная должна была изменить мир, вывести следующее поколение людей. Они отличались бы от нас, как мы отличаемся от неандертальцев. Но пока существуют елдуновы с их «стимуляциями» и «нормами выработки», нашим пределом останутся стеклянные тостеры, сквозь которые обыватель пялится на загорающий хлебушек: вот уж где и хлеб, и зрелище.

Права Маргулис: контент правит миром. А должны – наука и культура!

Разочаровавшись в вычислениях, я перестал писать в дневник. И начал его читать.

Сэм, то есть я, был графоманом. Пухлый блокнот в моих руках был частью большого собрания сочинений. Текст дневника был пространен и водянист, походил на нытье великовозрастного девственника, пресные доклады первокурсников и пацанские цитатники одновременно.

Сегодня нахлынули эмоции от незакрытого гештальта с нехваткой отцовской любви…

Психолог сказал, что если будешь говорить, что ты слабый, то будешь слабаком…

Когда противостоишь самому себе, силы всегда равны…

Бу-э-э.

Так, значит, ты – местный бизнес-тренер, а эти по бокам – твои менторы? Явно сказалось влияние Жанны. Я себя даже заподозрить в подобном не мог: все эти инфоцыгане мне виделись оторванными от жизни, заинтересованными лишь в продажах своей туфты искателям волшебной кнопки. А выяснилось, что я – иди ж ты! – был фанатом саморазвития, самокопания и самотерапии, постоянным клиентом всяческих коучей, гуру и прочих, кто учит жить.

Немного важной информации из жития Сеткина я все же узнал.

Демид не обманул: «Ферзя» действительно закрыли год назад. «Я» много кляузничал – видимо, графомания проявлялась и здесь. Галкин и Жигулин пали жертвами моих доносов. Михалыча, кстати, не уволили: я пожаловался, что тот играет в шахматы в рабочее время, – и его сослали в отдел модерации контента. Щеки пламенели каждый раз, когда я читал об этом.

ГосПАПИКоконтроль после очередной кляузы положил лицами в пол всю кафедру суперкомпьютеров и квантовых вычислений, изъял все ПАПИКи и посадил Елдунова. А я возглавил большой проект, не связанный с разгоном зажигалок. Какая-то секретная супервычислительная диковина, мощная, как утренний стояк. О ней мало писалось в дневнике, да я и не понял бы.

Бесконечная погоня за лучшей версией себя вынуждала Сэма жонглировать кинжалами. С одной стороны, он методично выдерживал баланс личной и профессиональной жизни, работал с девяти до шести, а оставшееся время посвящал семье и хобби. Среди увлечений не было стендапа, зато была реставрация ретроавтомобилей, изматывающие тренировки в качалке и встречи с наставниками.

С другой стороны, работа на кафедре была стрессовой и сложной. Сеткин пичкал себя днем ноотропами, чтобы разогнать мозг, а вечером – нейролептиками, чтобы его успокоить и поспать. Ночами, впрочем, спать было некогда: Сеткин наедался виагры и неистово сношал Жанну – секс-коуч посоветовал именно так решать проблемы в отношениях. И это работало: они – то есть мы – с Жанной жили без ссор. Куда-то постоянно путешествовали, наняли гувернантку и репетиторов для Алисы, строили дом для переезда.

При всем этом Сэм умудрялся еще заводить интрижки. Одной из них была посвящена запись:

Дорогой дневник, сегодня я бросил Z. Два года эмоциональных качелей. Я так больше не могу. Она очень эффектная. Но внутри пустота. Вакуум, который затягивает мужчин. Это веселая женщина-праздник без проблем, которая готова ко всему – сексу, приключениям. Знает, чего хочет. Но при этом она невыносимо инфантильна. С ней понимаешь, откуда у нее столько ресурса – от бывших и нынешних ухажеров. Это такая боль.

От такой насыщенной жизни, очевидно, Сэм и чокнулся.

То есть я. Я чокнулся.

Маргулис была права. Из-за накопительного эффекта биохакинга и перегрузок я выгорел, и случилось то, что случилось. Косвенно это подтверждали записи дневника за последний месяц, наполненные тревогой: Сэму стало казаться, что за ним кто-то следит. А один раз, на площади Павла Дурова, в очереди за шаурмой ему даже померещился собственный двойник – об этом гласила заметка за тринадцатое октября.

Главврач навещала меня каждый день. Была очень мила и участлива. Передала последние новости: Алиса живет теперь у бабушки с дедушкой. Ей плохо, но она справится. С ней работают психологи. Нормальные, а не из моей свиты коучей – селф-хелперов. Мои родители связывались с Маргулис, интересовались сыночкиной кукухой. Элина Натановна решила, что сейчас не нужно с ними встречаться, чтобы стабилизировать мое состояние. И ограничила посещения близких до раза в месяц – в ноябре лимит был уже исчерпан Галкиным.

– Лина… То есть Элина Натановна, сколько я тут пробуду?

– Пока не вылечитесь.

– А когда это произойдет?

– У всех по-разному. А что, в тюрьму хочется?

– Нет!

– Ну и лечитесь себе тогда. У вас хорошая динамика.

И ушла, вновь забыв «Колымские рассказы».

Хоть дом, в котором находилась моя однокомнатная квартира-палата, внешне и напоминал хрущевку, это было не так – я обитал в новостройке. Потому что только в них была такая звенящая тишина. Вместо металлического каркаса бетонные панели заполнялись твердеющим под нагрузкой гелем с демпфирующими свойствами. И если обычная хрущевка была клеткой Фарадея, обложенной бетоном, то внутри моих стен скрывалась герметичная полимерная камера, съедающая все звуки. Проходи в соседней комнате рок-концерт, я бы не услышал его.

Массивная резиновая прокладка удерживала в стене толстенный и многослойный стеклопакет. Ни створок, ни ручек, ни форточки – ни открыть, ни приоткрыть, ни проветрить. Стекло было ударопрочным и, как и стены, с абсолютной звукоизоляцией: оживленный, не прекращающийся ни днем, ни ночью поток машин за окном спальни я наблюдал будто в немом кино.

Вот в таком беззвучии, лишь под биение сердца я сидел сейчас и грыз колпачок. Наконец сделал росчерк в блокноте:

Дорогой дневник, сегодня я Семен.

По-моему, для первого раза вышло содержательно.

* * *

24 ноября, 14:40

В детстве, когда в кошмаре понимал, что это лишь сон, нужно было зажмуриться изо всех сил: до боли сомкнуть веки, а затем разомкнуть.

И проснешься.

– Жанна… – простонал я.

Я лежал на комке влажной простыни. В груди грохотало так, будто под ребрами устроил разминку баскетбольный ЦСКА. Тело сочилось липким холодом.