Саймон говорит

– Ха-ха! Тоже мимо. Я не суд и не церковь, чтобы осуждать. Я так скажу: вы просто переутомились и в какой-то момент сорвались. Это жизнь. Так бывает. У меня есть гипотеза, что наши воображаемые люди – это вещие сны, только наяву. И в них огромный смысл есть.

– «Наши»?

Лина подмигнула.

Я глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул, будто выпустив всю боль резвиться на эту залитую тусклым светом детскую площадку.

– Я не верю вам, Лина. Как можно не осуждать меня? Ну хоть капельку-то?

– Вот вы говорите, что курорт. Что как в Кащенко нужен режим. Но не понимаете важного. Никто не осудит вас так, как вы сами. Ни один санитар, будь он с шокером, дубинкой, галоперидолом, не сделает больно так, как вы сами. Разрешите себе успокоиться, остаться наедине с мыслями. И гарантирую: вы обрушите на свою голову столько страданий, что будете мечтать, чтобы вас избили или приковали к койке, лишь бы полегчало.

– Спасибо, – хмыкнул я.

– Пожалуйста.

– Нет, правда, мне что-то уже тяжело стало.

– Как и нам всем тут, верно?

– Ну… да, пожалуй. Но психам, наверное, легче. А я… пока мечтаю об одном: дочку увидеть, родителей – я ведь вспомнил, что они есть. Но они не навестили меня.

– А вы пришли бы?

Я промолчал.

– Ну вот, – сказала Лина, перестав гладить. – Дайте им время. Останьтесь наедине с собой. Или как там у вас, билли миллиганов? – Лина покрутила у виска и звонко рассмеялась. – Посидите тесной «компанией». Вам тут помогут. Если для этого есть подходящее время – то сейчас.

Мои губы тронула улыбка. Первый раз за черт знает сколько времени. Без флирта и подтекстов – я еще скорбел по жене, – но от этой бабы хоть батарейки заряжай. Может, это не солнце освещало двор, а она?

– Вы правы. Спасибо, Лина. Надеюсь, я не сбегу отсюда, соскучившись по близким.

– Вы им сделаете лучше?

– Нет.

– А себе?

– А вы, похоже, разбираетесь в этом? – спросил я. – Наверное, не понаслышке?

– Больше, чем хотелось бы, увы, – вздохнула женщина.

Вся сбалансированная, проработанная, как айтишник у психолога! А ведь за что-то ее сюда упекли. За что, госпожа Лина? За какое преступление? Вряд ли вы укусили военкома. Боже, только бы не что-то, связанное с детьми. С остальным я бы точно смирился, и мы могли бы подружиться.

– Может, вы тоже мужа прирезали? – хихикнул я и осекся. Чем красивее рядом женщина, тем низкопробнее юмор, который я роняю.

Лина мгновенно помрачнела и поджала губы.

– Ну не я, – глухо пробубнила она и с тревогой посмотрела на меня, – но да, у меня был любимый человек. Только теперь… он не совсем рядом.

Глаза собеседницы подернулись влагой.

– Извините, пожалуйста. – Я опустил взгляд и засунул руки в карманы.

Она лишь махнула рукой.

– Давно здесь? – Тему нужно было переводить.

– С самого основания.

– Так долго? Но за что? – В нетерпении я затеребил завязки от ушанки. – Если не секрет?

Лина мгновенно сменила грусть на какую-то возбужденную радость. Ее глаза, только что бывшие на мокром месте, вспыхнули задорным огоньком.

– Тут все принадлежит мне, – заговорщически шепнула она. – И даже вы. Только тс-с-с. – Она приложила палец к губам.

– Понятно.

Ничего, еще разгадаю тайну этой сумасшедшей. Времени хватит.

Из-за соседнего дома вырулила новенькая чистенькая скорая и остановилась недалеко от нас. Бок беспилотника разломился пополам, и внутри оказался грузный седой мужчина в теквировом жилете на белый халат.

– Элина Натановна! – заорал он. – Мне ехать нужно на другой конец города, а завхоз электрозаправку закрыл на обслуживание. Невозможно работать!

– Я же всем объявляла: до понедельника экипажи заправляются на резервной станции, – ответила врачу Лина. – Геккатов согласует. Чем слушаете?

Скорая съела седого и, сдав задом обратно, скрылась за углом.

Мое сердце забилось громко и тяжело.

– Ладно, пойду проверю. Ничего не смогут ведь, – деловито сказала женщина. Поднялась и схватила плед. – Приятно познакомиться, Семен Александрович. И добро пожаловать. Снова.

Томик Шаламова так и остался лежать на лавочке.

* * *

22 ноября

Дорогой дневник, сегодня я…

А что писать-то? Я сидел и в раздумьях грыз ручку, отплевывая кусочки пластика на бледные клеточки.

Первый раз я попробовал алкоголь на выпускном. В магистратуре физтеха. Мы с парнями налегли на дешевые баночные коктейли, те самые, с химическим спиртовым привкусом. И на следующее утро, с трудом разлепив глаза, я обнаружил себя дома. Лежал окосевший и распознавал свою дислокацию по косвенным признакам: плакатам из «Мира фантастики», фигуркам супергероев на полках и разбросанным книгам. Досталось мне тогда от родителей по первое число.

Зато я узнал, что значит «не помнить, что вчера было». Вот мы в общаге сели играть в приставку, ползет полоса загрузки – шестьдесят шесть процентов… восемьдесят семь… девяносто четыре… пуф-ф-ф! – я уже в следующем дне. Тут вам и телепортация, и перемещение во времени разом. Будто кадр сменился. Кусочек пространства-времени, в котором я развлекаюсь остаток вечера, отрубаюсь, а потом меня доносят до дома будущие коллеги, очевидно, был стерт инопланетянами.

То же я испытывал и сейчас, только кусочек был побольше. Целый год испарился из памяти! Он не просто выпал из моей головы и затерялся под кроватью. Нет! Я заместил его фантазией о квантовых близнецах.

Мне вернули шарф, портфель и даже телефон, найденный на крыше полицией. Следствие завершилось, и вещам больше нечего было делать в хранилище улик. Но главное, мне вернули дневник Сэма, то есть мой. И мне так тяжело было отпустить придуманную историю, что два дня я испещрял его формулами, графиками и схемами в попытке обосновать происходящее.

Сегодня мне стало очевидно, что ни квантовая телепортация, ни квантовое клонирование, ни прыжки по мультивселенной, о которых я знал очень фрагментарно, невозможны ни сейчас, ни в обозримом будущем. А с нашим уровнем бюрократии это все вообще было научной фантастикой.

От осознания заломило виски. Галкин говорил про летающие машины… Летающие машины появятся не раньше гаишников с реактивными ранцами. Наука-то готова хоть сейчас. Я изобрету

DeLorean

. Чуть покорячусь – но изобрету! Но будет ли его собирать АвтоВАЗ?